Иное измерение

Был час, когда мне казалось: горные гряды человеческого духа послушно расступаются перед моим шагом. Я стоял на тех недосягаемых высотах, где воздух так разрежен, что обычное дыхание становится невозможным, где разум вступает в беседу с первопричинами бытия, а внизу, в серой пыльной мгле, копошатся людские толпы со своими мелкими суетными страстями. Я почитал себя равным стихиям, собеседником громов. Но странно и неотвратимо вершится внутренняя диалектика судьбы: чем выше возносится гордыня интеллекта, тем стремительнее готовится ее падение — на самое дно цветущей влажной долины.
И это падение не было крахом. Оно явилось мне в облике Иларии.
Мы жили тогда в старом имении на берегу извилистой, быстрой реки, крутые песчаные откосы которой поросли вековыми соснами. Помню, как однажды, в зимних сумерках, я стоял у заиндевевшего окна просторной залы. Дом дышал сыростью и тем особым ароматом увядания, какой свойствен давно покинутым дворянским гнездам. Старый слуга Ермолай только что внес охапку дров и, кряхтя, разводил огонь: бросал в пламя куски пахучей смолы и опрыскивал углы какой-то резкой французской эссенцией, чтобы изгнать из комнат затхлый дух и ползучих насекомых, неутомимо осаждавших деревянные перекрытия. Терпкий, почти аптечный запах смешивался с дымом, и сам домашний быт вдруг тревожно одухотворялся.
Именно в эту минуту, глядя, как огонь пожирает кору, я понял всю нищету своих прежних абстракций. Я искал вечное начало за пределами звездных миров, в холодных сферах чистой логики, в уснувших пластах истории. А оно, это нетленное начало, было здесь, сейчас: в случайной суете, в скрипе половиц, в резком запахе смолы и французского терпентина. Оно таилось в тревоге, сжимавшей горло, и в абсолютной подавляющей уверенности: пока мы способны раствориться в другом существе, мировое зло бессильно.
Илария вошла в залу неслышно. Ее бледное лицо казалось отрешенным; взгляд скользнул мимо меня и ушел куда-то за пределы заснеженного сада. Я попытался заговорить с ней, облечь в звуки то, что бушевало внутри, но язык мой онемел. Как бессильно, как мучительно холодно человеческое слово перед лицом истинного чувства! Всякая попытка придать форму этой всепоглощающей страсти казалась предательством. Чувство само страшилось формы: всякая форма есть предел, а то, что жило во мне, требовало бесконечности.
Три дня до этого она не выходила из своих комнат, занемогши какой-то неясной лихорадкой. Эти три дня растянулись для меня в три эпохи невыносимого томления. Огромная сложная вселенная, которую я так долго выстраивал в сознании, сжалась до размеров тесной могилы. Все мои прежние триумфы, вся гордость познания поникли, утратили смысл. Я готов был отдать свои философские трактаты, все горделивые мысли за один только звук ее шагов по коридору, за один мимолетный взгляд.
Я наблюдал за ней и понимал: прежнего меня больше нет. Тот исполин мысли, что презирал долины, ныне лежал во прахе — недвижный, счастливый в своем самоуничижении. Я жаждал лишь одного: чтобы ее легкая нога ступила на меня, раздавила мое былое величие, превратила мою надменную самость в прах, которым она могла бы дышать.
В те дни с запада дул непрестанный, тоскливый ветер. Он раскачивал верхушки старых сосен на песчаном обрыве, и сквозь их поскрипывание мне чудились отголоски чего-то нездешнего. Словно из далекого края, куда уходят навсегда, неслись глухие стоны и призывы. Ветер стихал к ночи, небо прояснялось, но мое сердце, однажды откликнувшись на этот зов, уже не возвращалось из тех пределов. Оно переселилось в иное измерение, оставив в груди лишь пламенеющий сгусток ожидания.
Я начал ловить себя на мысли, что физическое существование тяготит меня. Моя земная, тяжеловесная любовь не могла принести Иларии подлинной отрады. Я был слишком неуклюж в своих проявлениях, слишком скован материей. И тогда во мне родилась мысль — парадоксальная, пугающая, но бесконечно сладкая. Я понял, что не страшусь того мгновения, когда дыхание покинет тело. Напротив, я ждал его как освобождения.
Ведь только сбросив тяжесть плоти, мой дух — свободный, могучий, очищенный от эгоизма — сможет по-настоящему приблизиться к ней. Он станет невидимой аурой у ее груди, согреет ее в минуты отчаяния, навеет в ее разум рой сладостных гармоничных созвучий. Я буду тем нездешним шепотом, тем туманным ароматом экзотических цветов, что вдруг почудится ей посреди суровой зимы. Я не оставлю ее ни на мгновение. Моя бестелесная сущность будет озарять ее путь, расплавляя святым огнем любую темную стихию, которая осмелится приблизиться к ней, и в конце концов безболезненно разрешит ее саму от тяжелых оков материального мира.
Память часто уносит меня в разные картины нашего пребывания в Ильинском. То я вижу потемневшие обугленные бревна старой мельницы на краю деревни, в глухих зимних сумерках, — место, где словно дотла сгорели две прежние жизни, чтобы дать начало чему-то новому, пугающему своей неизвестностью. То вдруг воображение рисует летний день: высокий отвесный берег реки, слепящее солнце на белом песке и Иларию, стоящую среди зеленого луга. Но эти картины не приносят утешения. Пережитая скорбь и сладость сливаются в один нераздельный поток, воскрешая в душе такое пронзительное чувство, что дышать становится трудно, будто грудь сдавили невидимые горы.
Иногда по вечерам, когда Илария читала у камина, мне чудилось, что гостиная наполняется легким кружением незримых существ. Нечто сказочное, ускользающее от прямого взгляда, витало в воздухе. Бледные задумчивые образы скользили по портьерам. Что это было — ангельское прикосновение или демонический соблазн? Граница между светом и тьмой размывалась, когда речь шла о ней. Любовь, словно древняя волшебница, переносила меня в страну неистощимой грезы, где привычные законы логики теряли власть.
Мы жили замкнуто, почти не принимая гостей. Соседи считали нас чудаками. Они не понимали, как можно променять столичный блеск на деревянный дом с протекающей крышей, где единственными союзниками в борьбе с бытовой неустроенностью были Ермолай да бутыль очищенного французского терпентина. Но мне смешны были их суждения. Толпы столичных визитеров, эти назойливые искатели внимания, казались мне теперь чем-то вроде тех красных паразитов, которых Ермолай нещадно травил в щелях старого дома. Я был готов пожертвовать лучшими романами эпохи, всеми томами модных писателей, лишь бы сохранить этот странный покой, напоенный ароматами увядания, фиалок и резкой смолы.
Вся моя жизнь, весь мой разум, некогда столь надменный и холодный, безвозвратно потонули в ней одной. Это не было поражением воли; это было высшим проявлением свободы — отдать себя целиком, без остатка. Сердцу, чтобы не задохнуться в собственном эгоизме, необходимо жить только одним. Тот, кто не отдал себя полностью, никогда не узнает истинной отрады.
Я смотрел на профиль Иларии, освещенный неверным пламенем очага. Ветви сосен за окном продолжали свой вечный раскачивающийся танец. Ветер с западной стороны приносил слезы, небо плакало над нами, но я знал: ни смерть, ни адское пекло, ни бесконечная череда веков не властны над тем, что связало нас. Я жив одной лишь неотступной мыслью: даже когда эти стены рухнут, а наши тела превратятся в прах на крутом берегу реки, мы останемся вместе — незримые, неразделимые, растворенные в божественной милости, которая непрерывно льется на этот тревожный прекрасный мир.