Одна жизнь, одна любовь, одно сердце, один мир

Небо теплое, будто ладонь,
обнимает зеленые холмы,
ветер гладит траву, как льняные волосы,
и солнце смеется в листве.

Где-то там, на пригорке, под пальмой мысли,
сидит человек в разноцветной рубашке,
медленно тянется дым, как тропинка к верху,
как лоза, что ищет небо среди ветвей.

Каждое воскурение — не бегство, а слушание,
каждая затяжка — ступенька к шепоту тишины,
там, где Высшие силы говорят без слов,
в языке мурашек по коже и легкости в груди.

Он уходит глубже в себя,
словно в пещеру, где стены — из памяти,
где эхо его же голоса
отвечает ему: ты не один.

И чем глубже он падает внутрь,
тем шире становится мир снаружи,
люди на улице — не прохожие, а родня,
братья в усталых ботинках, сестры с сумками забот.

Он смотрит на лица — и видит огоньки,
запутавшиеся в сетке дел и кредитов,
и шепчет беззвучно: пусть вам будет легко,
пусть ваши плечи вспомнят, как им без груза.

Он различает мерцание Вавилона —
рекламу, что хлопает крыльями, как пойманная птица,
голоса новостей, как липкий туман,
и мягко, без злобы, отходит в сторону.

Потому что первая его заповедь — свобода:
не давить, не ломать, не судить,
а быть, как ветер над морем,
который просто есть, и этим дышат паруса.

Одна жизнь — как один вдох океана,
одна любовь — как один пульс земли,
одно сердце — негромкий барабан под рубашкой,
в такт с биением тропических ночей.

Он верит: Божье царство — не после черты,
а здесь, в тени деревьев и запахе дождя,
когда взгляд чист, как только что вымытые руки,
и душа открыта, как окно в жаркий полдень.

Он не держит камней в карманах,
не точит ножей на чужие ошибки,
его решения медленные, как зрелый плод,
который падает ровно тогда, когда готов.

Он такой же человек, как сосед по автобусу,
как кассирша, как уставший врач,
спотыкается, злится, порой молчит,
но иногда к нему прикасается Дух.

Тихо, как луч через щель ставни,
и в этот миг каждая травинка
становится строкой в священной книге,
каждая капля росы — словом откровения.

У него всегда найдется пауза
между вопросом и первым ответом,
он стоит на перекрестке, закрывает глаза
и нащупывает путь не ногами, а сердцем.

Растаман стремится к предельной легкости,
к отрешенности без бегства,
как птица, которая знает:
небо — не клетка, а дом.

Близость к Богу наполняет его, как реку весенний снег,
и эта невидимая сила
заставляет его слагать тихие песни
о деревьях, детях и теплой земле.

Иногда он поднимается выше облаков
— не телом, а мыслью, тяжелой и светлой, —
где суета мира сжимается в точку,
как город в иллюминаторе, когда взлетает самолет.

Сверху видно: все эти споры и страхи
— как муравьиные тропы в высокой траве,
и он посылает вниз улыбку,
как маленькое солнце на каждого, кто идет.

И, возвращаясь, он снова садится под дерево,
слушает, как поют невидимые хоры насекомых,
и просто дышит, повторяя в тишине:
одна жизнь, одна любовь, одно сердце, один мир.