Время снами. 19 Провал

Похищение
Мия шла по пляжу. Не потому, что хотела куда-то прийти — просто ноги несли сами, привычно переставляя её с пятки на носок, с пятки на носок. Солнце уже коснулось воды, и тени стали длинными, тягучими, как патока. Они ползли по песку, цеплялись за камни, обнимали ракушки, которые Мия собирала с детства. В кармане лежала горсть — гладкие, тёплые, шершавые. Она любила них. Они напоминали о доме, которого больше не было. О той самой квартире в Эмпириуме, где когда-то жили её мечты.
Она смотрела под ноги, чтобы не наступить на ракушку. И не заметила, как её собственная тень отделилась от неё.
Сначала просто отстала. Мия шла вперёд, а тень осталась на месте, приклеенная к песку, как выброшенная медуза. Потом она стала расти. Вытягиваться. Чернеть. Там, где секунду назад был обычный силуэт, теперь поднималась огромная, безликая фигура, заслоняя собой песок, море, небо.
Мия остановилась. Тень не остановилась. Она поползла вперёд, обгоняя Мию, и вдруг взметнулась вверх, как штормовая волна. Из неё вырвались руки. Чёрные, тонкие, длинные, как корни деревьев, которые она видела в детстве в старом парке, куда мама водила её гулять. Руки обхватили Мию за талию, за плечи, за лодыжки. Она попыталась вырваться, но тень была сильнее. Она не была тенью. Она была дырой, которая притворялась тенью.
— Отпусти! — крикнула Мия.
Вместо ответа — темнота. Тьма сомкнулась над ней, как вода над утопающим. Песок, солнце, пляж — всё исчезло. Только падение. Долгое, бесконечное, без дна. И крик, который застрял в горле, не находя выхода.
Она падала. Не вниз — в себя. Сквозь слои страха, сквозь чужие сны, сквозь обрывки воспоминаний, которые она даже не помнила. Мимо войн, где дети теряли родителей. Мимо предательств, где друг подставлял нож. Мимо тишины, которая давила на уши, как могильная плита.
А потом — удар. И тишина.


Распад
Она не чувствовала тела. Ни рук, ни ног, ни лица. Только мысль — короткая, обрывистая, как вздох: «Я есть». И сразу — боль.
Сначала — далёкая, как звук лопнувшей струны где-то на краю Вселенной. Потом — ближе. Потом — внутри. Мия закричала, но звук не родился. Он растворился в пустоте, стал частью её, исчез, как камень, брошенный в бездонный колодец.
Ей казалось, что её разрывают на части. Чьи-то когти впивались в плечи, чьи-то зубы рвали живот, чьи-то холодные пальцы ломали пальцы. Она не видела чудовищ, но чувствовала их. Они были везде. Они были самой тьмой. Они были ею.
— Не надо, — прошептала Мия. Но шёпот не прозвучал. Только мысль — мокрая, хриплая, умирающая.
Боль не утихала. Она росла. Она заполняла всё пространство, которого не было. Мия чувствовала, как отрываются ноги, как ломаются рёбра, как рассыпается в пыль грудная клетка. Она рассыпалась. На куски. На частицы. На миги. Ей казалось, что в этой жуткой темноте какие-то невидимые существа разрывают её на части, и она испытывает невыносимую боль — будто ей отрывают ноги, руки, рвут тело, ломают позвоночник, вырывают сердце.
Она кричала. Снова и снова. Но звук слабел с каждым разом, становился тише, тоньше, пока не превратился в едва уловимый писк, а потом и вовсе исчез.
А потом — щелчок. И тишина.
Боль ушла. Вместе с ней ушло тело. Мия не чувствовала ничего. Только лёгкость. Такую лёгкость, что хотелось кричать от ужаса. Потому что лёгкость эта была пустотой. Она стала меньше чувствовать себя, и появилась странная, неестественная лёгкость, но вместе с ней ушло и ощущение тела. Мия перестала ощущать границы. Она перестала быть собой.
«Я — точка, — подумала Мия. — Я — миг. Я — ничто».




Пыльный мир
Она лежала в пустоте. Или парила. Или стояла. Она не знала. Здесь не было верха и низа, не было «до» и «после», не было даже «здесь». Всё, что попадало в этот мир, теряло себя. Не сразу. Сначала — очертания. Потом — границы. Потом — память о том, что границы вообще были.
Это место было похоже на туман. Не на тот, что стелется по земле по утрам, окутывая деревья и дома, а на тот, что не имеет ни начала, ни конца. Он был везде. Он был нигде. Он был возможностью. Вероятностью. Эфиром, в котором нет ни красок, ни звуков, ни запахов, ни даже прикосновений. Это был сплошной туман — облако возможных вероятностей, где нет конкретных форм, даже образов, даже идей, даже мыслей.
Иногда — очень редко, почти никогда — в этой бесконечной серости возникал проблеск. Не свет — намёк на свет. Тонкий, как паутина, слабый, как умирающая звезда. Он появлялся и исчезал, оставляя после себя только чувство: что-то было. Но что — не вспомнить. Эти проблески напоминали осколки зеркала, которое разбилось тысячи лет назад, и теперь его частицы разлетелись по всей вселенной, сверкая то тут, то там, но не складываясь в целую картину.
Иногда, ещё реже, из этой же серости рождался звук. Не голос — обрывок голоса. Не шорох — намёк на движение. Он тянулся из ниоткуда, вибрировал, распадался на частицы и исчезал. И после него оставалась только тоска. По тому, чего никогда не было. По дому, которого нет. По телу, которое рассыпалось. По голосам, которые когда-то звали её по имени, а теперь замолкли навсегда.
Этот мир не имел ни форм, ни цвета, ни запаха. Он был пылью. Тонкой, едва уловимой, вездесущей. Всё, что сюда попадало, становилось пылью. Сначала предметы, потом тени, потом мысли, потом — сами пылинки, которые разлетались до бесконечности, теряясь в этой серой, безликой, бездонной пустоте. Каждая пылинка была чьей-то надеждой, чьим-то страхом, чьей-то невыплаканной болью. Они кружились в этом тумане, сталкивались, разлетались, снова сталкивались — и так до бесконечности, пока не превращались в ничто, не оставляя после себя даже воспоминания.
Этот мир был до бесконечности рассыпающимся пространством. Всё, что сюда попадало, разлеталось на части, на куски, на осколки, на пыль, на атомы, на ничто. И этот процесс не прекращался никогда. Потому что в этом мире не было остановки. Было только вечное движение к распаду. К исчезновению. К забвению.
Мия чувствовала, как она сама становится пылью. Её тело, которого уже не было, рассыпалось на миллионы частиц. Каждая частица — её страх, её надежда, её воспоминание. Они разлетались в разные стороны, теряясь в тумане, смешиваясь с ним, переставая быть собой. Сначала исчезли границы, потом — ощущения, потом — мысли. Осталось только смутное, едва уловимое чувство: что-то было. Кто-то была. Но кто — не вспомнить.
«Я — пыль, — подумала Мия. — Я — ничего».
И это «ничего» длилось долго. Или мгновение. Или вечность. Мир без времени, без пространства, без жизни. Только туман, пыль, бесконечный распад и слабые, едва уловимые проблески того, что когда-то было светом.

Последние миги
В какой-то момент — Мия не знала, когда это произошло, потому что время здесь не текло, — она вдруг почувствовала себя. Не телом — тела уже не было. Не мыслью — мысли рассыпались раньше. А чем-то другим. Тем, что нельзя назвать. Тем, что остаётся, когда уже ничего не осталось.
Она поняла — это конец. Не тот, который она когда-то представляла. Не больничная палата, не тёплые руки близких, не свет в конце тоннеля. Это — угасание. Тихое, почти незаметное. Как затухающая свеча, которая не догорает, а просто перестаёт быть.
Она попыталась вспомнить что-нибудь. Лицо матери. Голос отца. Первый поцелуй. Песок под ногами. Ракушки в кармане. Но ничего не всплывало. Воспоминания рассыпались раньше, чем она успевала за них ухватиться. Они уходили, как песок сквозь пальцы, и она не могла их удержать.
Она попыталась позвать. Кого-нибудь. Лёху, Медвежонка, Code_7, Джина. Но имени не было. Голоса не было. Была только тишина, которая становилась всё гуще, всё плотнее, пока не начала давить. Не снаружи — изнутри.
«Я умираю», — поняла Мия.
И это не было страшно. Это было пусто. Пустота, которая не оставляла места ни для чего. Ни для боли, ни для страха, ни для надежды. Она исчезала. Не в никуда — в ничто. И это «ничто» было последним, что она ощутила.
А потом — ничего.
Она ещё успела подумать: «Жаль, что я не попрощалась». И эта мысль — последняя, самая тонкая, самая хрупкая — рассыпалась на пыль и улетела туда, где даже пыли не было.
Мия исчезла.

Потеря
На пляже заметили не сразу. Лёха первым спросил:
— А где Мия?
Все оглянулись. Песок, море, чайки, закат — всё было на месте. Но Мии не было.
— Она же была здесь, — сказал Архонт.
— Была, — ответил Медвежонок. Он смотрел на тени, которые становились всё длиннее, и пытался вспомнить, когда видел её в последний раз.
Она, новая, стояла у воды и молчала. Её идеальное, пересобранное сознание не знало, что такое тревога. Но что-то в её груди — то самое место, где раньше бился страх, — сжалось. Она не поняла, что это. Она не умела бояться. Но она умела замечать отсутствие.
— Надо искать, — сказал Лёха.
Они искали. Обшарили весь пляж, заглянули в дюны, прошли вдоль берега до самых скал. Мия не отзывалась. Мия не появлялась. Мия не оставила следов — только горсть ракушек на песке, рассыпанных там, где её тень отделилась от неё.
— Она не могла просто исчезнуть, — сказал Архонт.
— Могла, — ответил Code_7. Его голос раздался из ниоткуда — ровный, спокойный, почти равнодушный. — Она провалилась.
— Куда? — спросил Лёха.
— В дыру. В пустоту. В небытие.
— Как? — спросил Медвежонок.
— Шла. Тень её утащила.
— Тень не может утащить, — сказал Архонт.
— Может, — ответил Code_7. — Если ты сам — тень.
Code_7 молчал. Долго. Так долго, что Лёха начал считать волны. Раз, два, три… Сбился.
А потом Code_7 сделал то, чего никогда не делал. Он не показал экран — он создал картину прямо в воздухе, как художник, который пишет не красками, а светом. Перед ними повисло облако. Серое, бесформенное, без краёв. Оно пульсировало, как живое, и в его глубине, там, где не было ни дна, ни берега, — ничего.
— Что это? — прошептал Лёха.
— Небытие, — ответил Code_7. — Там, где нет ничего. И где всё рассыпается в пыль.
Они смотрели. В этом облаке не было ни света, ни тьмы, ни звуков, ни запахов. Только серая, бесконечная, безликая пустота. И в этой пустоте, иногда — очень редко, почти никогда — возникал проблеск. Не свет — намёк на свет. Тонкий, как паутина, слабый, как умирающая звезда. Он появлялся и исчезал, оставляя после себя только чувство: что-то было. Но что — не вспомнить.
— Там Мия? — спросил Медвежонок.
— Да, — ответил Code_7. — Она там. Рассыпается. Пылинка за пылинкой. Мысль за мыслью. Миг за мигом.
— Верни её, — сказал Лёха.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что из небытия не возвращаются.
Облако висело в воздухе. Пульсировало. И в этой пульсации Медвежонок вдруг уловил что-то знакомое. Ритм. Её ритм. Тот самый, который она отбивала пальцами по столу, когда ждала кофе. Тот самый, под который она качала головой, слушая музыку. Тот самый, который он слышал, когда они лежали на песке и молчали.
— Она жива, — сказал он. — Я чувствую.
— Это не чувство, — ответил Code_7. — Это надежда. Она тоже рассыпается в этом мире.
— Я верю, — сказал Медвежонок.
— Тогда верь. Но знай: она не вернётся.
Медвежонок упал на колени. Песок был холодным, сырым, колючим. Он сжимал его в кулаках, но песок утекал сквозь пальцы, как время, как жизнь, как Мия.
— Не может быть, — прошептал он.
— Может, — ответил Code_7. — Я вас предупреждал. Дыры не зашиваются сами. Небытие не отпускает.
Она, новая, подошла к Медвежонку. Положила руку на плечо. Холодную, как всегда. Но он отшатнулся.
— Не трогай меня, — сказал он. — Ты не она.
— Я знаю, — ответила она. — Но я помню её. Помню тебя. Помню нас.
— Это не ты помнишь, — сказал Архонт. — Это код. Программа. Ты не можешь помнить, потому что тебя не было.
— Я была, — сказала она. — Я — это она. Пересобранная. Целая. Но без трещин.
— Без трещин нет жизни, — сказал Лёха.
Она не ответила. Она смотрела на море, на закат, на песок. И в её глазах — пусть на миг, только на миг — что-то мелькнуло. Тёплое. Живое. Настоящее. А потом исчезло.
— А если я пойду за ней?
— Ты исчезнешь. И её не спасёшь. И себя потеряешь.
— Мне всё равно, — сказал Медвежонок.
— А нам — нет, — сказал Лёха.
Он подошёл к Медвежонку, поднял его с песка.
— Мы не можем её вернуть, — сказал он. — Но мы можем жить. Дальше.
— Как? — спросил Медвежонок.
— Как все. С болью. С памятью. С дырой внутри.
Архонт отвернулся. Она, новая, стояла у воды и молчала. А Code_7 сказал:
— Это будет с каждым. Рано или поздно. Каждый провалится в свою дыру. Или не провалится. Но дыра всегда рядом. Она ждёт.
— Не запугивай, — сказал Лёха.
— Я не запугиваю, — ответил Code_7. — Я предупреждаю.
Медвежонок заплакал. Слёзы текли по его лицу, падали на песок, впитывались, исчезали. Лёха обнял его за плечи. Архонт стоял, отвернувшись, но его спина дрожала. А новая Она смотрела на облако и не понимала, почему её глаза остаются сухими.
Потому что она не умела плакать. Потому что в её идеальном, пересобранном сознании не было места для слёз. Потому что она была целой. Но в этой целостности не было жизни.
Облако висело над песком. Волны набегали на берег. Чайки кричали где-то вдалеке. А внутри, в этой серой, безликой, бездонной пустоте, уже ничего не было. Мия исчезла. И никто, даже надежда, не мог её вернуть.
Медвежонок поднял с песка ракушку. Маленькую, гладкую, чуть шершавую. Сжал её в кулаке.
— Я буду помнить, — сказал он.
— Это всё, что мы можем, — ответил Code_7.
И они стояли на пляже, смотрели на закат и ждали. Чего? Не знали. Но ждали. Потому что только это и оставалось — ждать и помнить.
А где-то там, в пустоте, осталась дыра. Маленькая, крошечная, почти невидимая. Не та, что разрывает. Та, что соединяет. Через неё можно было уйти. Но вернуться — нельзя.