Лопаются капилляры

Когда мы устанем, а мы все устанем
Мы захотим поставить по углам портреты Сталина,
Старинные часы как не взлетевшая “ракета”,
И ставили б засечки на их задней стенке.

Потчуют ночами странные люди вывернув карманы рваные
Кочующие из страны в страну инфоцыганские таборы,
Траблами закроют главное
И в ванную снесут все барахольные пожитки,
И умываются багровым стулом жидким,
Сраными тряпками трут лицо
И заливать ночной загар перцовкой
им впрямь по кайфу,
Считать, сколько в кофейной пенке дней
Сколько в кофейной пенке дней

И сколько человек пройдет мимо меня,
Но я всё же живу во всех и взглядом потусторонним наблюдаю просторный
Свой силуэт, я не зависим, я скован.

Опуская в мешки дугу верхних век, созревая для нового рассвета, простого.
Я слишком большой для бесконечного лета,
Я в стойле.
мне от овса тошно, но и перед ксилазином мне страшно.

Если в квартирах обои расклеить, стены не перестанут быть серыми.
Жерло вулкана будет всегда вонять серой.
Вяло натягиваю маску и сетую
Клеркам, урнам, учёным, подвалом меченый.

Ограниченная маскулинность при доверии,
Выборочная нежность до введения
***, мерки с себя снял, вам дарую
Другую одежду, раскрыл все свои тайны, теперь с дозволения дежурю.

Жаль, что мы можем жить только в прошлом,
Паль все попытки узнать грядущие картинки роршиха.
И ты смотришь этот фильм на репите нон стоп
Без изменений и фильтров, year flow

Как мокрый будничный, сжатый свежевыжатый лимон
Накроют блюдечком, будто постиранным бельем,
Меня закроют в будочке
И я уйду в ее глубокий коридор.

Я не напишу мою борьбу, не бойтесь.
Я не хапнул нигилизма, я не в бочке,
Я только боль, я всратый и затюканный чушкан застрявший в теле сигмы и не больше.