Последний трамвай

Ночь. Дождь.
Я под зонтом,
    но помню смутно.
Собачий лай.
Один.
    Всегда один.
Одиннадцатый,
    как на расстрел,
летел.
Я сел в трамвай.

Он вёз меня
    сквозь мокрую молву,
где каждый
    фонарём добытый профиль
казался тем,
    кого не назову,
скользя по отраженьям-катастрофам.

Закрылась дверь.
    И действие — финал.
Что за чертой?
    Не слово —
        только вздох.
Лишь то, что автор между строк вписал.
Где холод многоточий,
    нервный вакуум
звучит больней,
    чем самый точный слог.
Где время капает
    назойливым и вязким,
как будто сам Господь
    договорить не смог.

В вагоне —
    три измученных фигуры.
Один, похоже, — я.
    Двое — тоже я.
Кондуктор — тень моя.
    Маршрут — дуга из колеи понурой.
Вагон, как рыбий остов,
    изнутри
светился
    в мёртвой ткани бытия.

Трамвай гремит
    над пропастью пунктира,
где точки стёрты
    ливнем на лице.
Одиннадцатый номер,
    словно мёртвый,
мерцает цифрой
    на сыром стекле.

Он стал судьбой
    не потому, что вёз
развязку.
    Он сам — развязка.
Путь к себе на плаху.
    Здесь каждый метр —
петля для приговора.

Я выйду там,
    где кончатся вопросы,
где дождь смешает
    грани «был» и «не был»,
где осень
    скручивает в быль
линялый день,
    доживший до позора.

Кольцо.
    Отстойник.
Снег в июльский зной.
    Собачий лай —
как вечность в чистом виде.
Я вышел.
    Дождь отвесною стеной
стоял, чтоб мир
    меня вовек не видел.
Я шёл сквозь стену.
    Мокрый до кости.
Одиннадцатый.
    Весть.
Пропал без вести.
    Я под зонтом,
но, впрочем,
    дождь внутри.

— Господь, ты спишь?
    И эхо ниоткуда:
— Я не усну.
    Смотри.

...Смотрю.
    Нить порвалась.
Та самая, что вяжет
    явь и сон.
Распалась связь.
    Осталась только вязь
трамвайных линий
    с гулом похорон.
Он едет прочь.
    Его пустая кожа —
зелёный бок
    в прилипшей листве —
становится
    на собственную тень похожа,
на крик совы
    над головой.

Я стою.
    Один.
У точки невозврата.
    Мне некуда идти —
везде тупик.
    Я только что прибыл
в конечный пункт.
    Табличка «Выход» —
милость или крик?
Из плена стен —
    в объятия иного плена.
Из яви,
    что давно приснилась мне,
в сухой сквозняк
    обугленной легенды,
сгоревшей на невидимом огне.

Лай стих.
    Осталось только это:
дрожанье капель
    с вымокших ресниц.
Абсурдный снег
    в разгар слепого лета.
И пустота
    изнаночных страниц,
где мог бы быть
    написан мой эпилог,
моя причина,
    следствие и путь.
Но Автор мой
    устал, напился,
лёг,
    забыв финал предначертать.

Я подхожу
    к стене дождя.
Вступаю
    в тугую влагу.
Новый вдох.
    Границ своих
отныне я не знаю.
    Я есть туман.
Я звук.
    Я мох
на рельсах,
    ржавчина и слёзы
сплелись в один
    запутанный клубок.

И с неба —
    глас,
холодный и беззвёздный:
    — Твой Мир —
лишь сон глубокий мой.
    В нём — мрак и страх.
И я там
    бесконечно одинокий.
Проснусь —
    и будет слишком поздно
искать себя
    в твоих пустых глазах.


*** Бойков Ю. Б. (13.06.2026) ***