Летний снег Эстердаля

Барон Фредерик фон Аллер возвратился в родовое имение спустя одиннадцать лет. Стоял тот неверный час августовского заката, когда тени удлиняются настолько, что кажутся не принадлежащими предметам, а живущими собственной, обращённой на восток, жизнью. Баронесса Эрмина, ожидавшая его ежедневно лишь первые три года, а после ожидавшая уже без надежды, но с каким-то отработанным, почти молитвенным постоянством, стояла у высокого стрельчатого окна. Она увидела всадника не сразу. Сперва ей бросилась в глаза странная игра света на подъездной аллее: пыль, поднятая копытами, висела в воздухе неподвижно и золотисто, словно само время решило замедлить свой ход.
Она спустилась в гостиную, не чувствуя под собой ног. Страха не было. Было то состояние ума, когда то, что слишком долго воображал, перестаёт быть возможным и потому, случившись, не потрясает, а лишь входит в явь тихо, как входит в дом старый полузабытый мотив. Дверь отворилась без доклада. На пороге стоял не тот юный барон, что некогда ускакал в Богемию с полком драгун, а воин с немного постаревшим лицом, с висками, тронутыми ранней сединой. Он был в дорожном мундире, без знаков отличия.
Эрмина не бросилась к нему. Она остановилась у камина, в котором, несмотря на лето, теплился слабый огонь — в северном поместье вечерами всегда тянуло холодом от озера. Они стояли друг против друга, и в молчании этом протекли, быть может, те самые три минуты, что стоят иной раз трёх десятилетий.
— Ты не рада мне, Эрмина, — произнёс он наконец.
— Я ещё не знаю, барон, кто ко мне пожаловал, — ответила она. — Супруг мой? Или вестник, который скажет, что супруг мой пал, и снимет с меня обет ожидания?
Фредерик стянул перчатку и бросил её на столик — жестом до того знакомым, что у Эрмины дрогнуло сердце. Но она не подала виду.
— Я намерен был испытать тебя, — сказал он, не глядя на неё. — Долгое отсутствие рождает в сердце мужчины червя сомнения. Я хотел прийти не тем, кто я есть, и поглядеть, та ли ты, кем была.
— И каков же был твой план? — спросила она без улыбки. — Неужели ты, переживший, как я слышала, осаду Брюнна и горные переходы, занимал свой ум этой мелкой драматургией? Я жила здесь, как часы, что заведены и бьют в пустоту. Зачем тебе испытание, если вся моя жизнь здесь была сплошным испытанием тишиной?
Он прошёл к окну и долго смотрел на озеро, гладь которого из розовой становилась стальной. Потом обернулся. В его лице произошла перемена: из него ушла насторожённость и проступило нечто иное.
— Я не испытывал тебя, — проговорил он медленно. — Это неправда. Я не умею лгать складно. Я сказал так, потому что правда тяжела и потребует от тебя большего, чем радость встречи. Я вернулся, чтобы сказать: я был не на войне.
Эрмина опустилась в кресло.
— Где же ты был, Фредерик? — спросила она одними губами.
— Там, где горы сходятся так близко, что небо между ними становится узкой, ослепительно синей лентой, — заговорил он. — Есть на севере, за Морем Стужи, долина, называемая Эстердаль. Её не найдёшь на картах, составленных в столицах. Летом там идёт снег — не холодный колючий снег метелей, а тёплый, как лебяжий пух, снег, который ложится на плечи и не тает на воздухе. Я попал туда случайно, отбившись от отряда, но пробыл там не случайно. Я пробыл там, Эрмина, одиннадцать лет и за это время ни разу не состарился душой и не повзрослел; я просто перестал принадлежать времени.
Он говорил, и слова его текли, как талая вода, — прозрачно и холодновато, без аффектации. Он не искал в её глазах веры или сочувствия. Он рассказывал.
— Там, в той долине, живут люди, которые не знают ни ожидания, ни прощания. Они считают, что всякая разлука есть неправда, наваждение, которое следует развеивать молитвенным смехом. Их молитва — это песня без слов, звук, похожий на звон далёкого колокольчика. И когда я слушал её в первый год, я забыл твоё лицо. Это меня испугало. Я стал вырезать твой образ на стволе горного кедра, но через год дерево заросло новой корой и образ исчез. Тогда я понял, что верность — это не память о чертах лица. Верность — это какое-то странное, лишённое всяких опор стояние на месте, когда всё вокруг движется.
Эрмина поднялась. Она подошла к нему и взяла его руку.
— Зачем же ты вернулся, если там, по твоим словам, нет ни ожидания, ни прощания?
— Потому что я захотел обратного, — сказал барон, глядя ей прямо в глаза. — Я захотел именно ожидания. Того самого, от которого бежал в первые годы. Ожидание оказалось единственным, что связывало меня с этой землёй. И когда я понял это, снег в Эстердале стал казаться мне не тёплым пухом, а саваном. Я ушёл оттуда, зная, что иду не к тебе, а к самому ожиданию тебя. Это разница, Эрмина. Ты для меня стала не целью, а условием моего бытия. Могу ли я после этого остаться твоим мужем?
Наступила тишина, какой в этой гостиной не бывало, казалось, с самого дня основания дома. Даже угли в камине перестали потрескивать, словно и они вслушивались. Эрмина отступила на шаг.
— Ты говоришь страшные вещи, Фредерик, — молвила она тихо. — Но страшно не оттого, что ты променял меня на долину с падающим летом снегом. Я, слушая тебя, понимаю тебя. Я ведь тоже жила здесь, ожидая. Твой образ стал во мне чем-то вроде того снега, о котором ты повествуешь: он покрыл собой всё и не таял, но он и не требовал твоего присутствия. Ты стал для меня не воспоминанием, а ритмом, с которым я дышала. Так что же нам делать теперь, когда нас стало четверо? Ты прежний, я прежняя, и ты нынешний, и я нынешняя?
Фредерик печально улыбнулся.
— Нам остаётся одно: заново познакомиться. Но уже не как мужу с женой, а как двум паломникам, которые шли разными тропами, а встретились у одного источника. Мы более не связаны клятвой, данной в юности. Та клятва была уничтожена не изменой и не смертью, а одиннадцатилетним отсутствием, которое каждый из нас наполнил до краёв собственным содержанием. Мы стали богаче, но богатство это — не общее. Это два отдельных сокровища. Я предлагаю тебе не сливать их, а просто показывать друг другу, как показывают старинные монеты: смотри, какая здесь чеканка, а здесь — стёртость, а здесь — след от удара.
Эрмина долго молчала. Потом подошла к клавесину и взяла одну ноту — высокую, чистую, долгую. Она висела в воздухе, пока не растворилась в сумерках, заполнивших комнату.
— Хорошо, — сказала она. — Мы будем знакомиться. Я хочу услышать ещё о тёплом снеге. И о людях, которые развеивают разлуку смехом. И о том, как ты вырезал моё лицо на кедре, а дерево его поглотило. Мне важно это знать, потому что я здесь, в этом доме, тоже совершала свой путь — не менее долгий и не менее таинственный. Я научусь смотреть на тебя без того чувства, которое прежде казалось мне любовью. И ты научишься.
Барон взял её за руку, и они вышли на балкон. Озеро внизу дышало туманом. Где-то далеко, в деревне, зажгли первый огонёк. Они стояли и молчали перед лицом сгущающейся ночи, в которой каждый из них хранил свою собственную неотчуждаемую тайну.
Эта история могла бы на сем и завершиться, если бы не одно обстоятельство, выяснившееся много позже, уже к исходу зимы. Эрмина, разбирая дорожный саквояж мужа, нашла среди старых карт и пожелтевших писем маленький кисет из грубой замши. Она развязала его. На ладонь высыпалось несколько странных невесомых хлопьев, похожих на пепел, но только белее мела. Она попыталась сдуть их, но они не слетели, а словно прильнули к тёплой коже и медленно исчезли без следа, оставив лишь чувство лёгкого, почти невесомого холодка. И тут Эрмина вспомнила рассказ о летнем снеге, не тающем, легчайшем, как лебяжий пух, и улыбнулась той непостижимой, живой и вечно ускользающей странности, из которой сотканы все истинные события человеческого сердца.