Две Галочки

Ночь. Комната свернулась в тишине.
Телефон лежит экраном вниз ко мне.
Он горит ярко, но для меня нет света,
Внутри него читаю слово это…
Единственный вопрос из темноты,
Разбившийся о толщу немоты:
«Я жду. Прошла неделя. Ты молчишь.
Почему? Ответь, мне интересно лишь».

Случайно дрогнул, прочитал, затих.
В строке набрал «Прости» (избитый стих),
Но палец не нажал на отправленье,
Оставив буквы в призрачном пленении.
Я выключил экран и просто лёг.
Я камень, что упал на дорогу дорог.
Неделю телефон лежал плашмя,
Неделю я не поднимал себя.

Теперь они приходят. Трое.

Вот первый. Он рождается из тьмы,
Где зарядки зелёные огни
Мигают в такт дыханию стены.
На нём рубашка белая чиста,
Застегнутая до горла.  Немота
Под зеркалом безликим спрятана. Она пуста.
Он говорит, как калькулятор, без стыда,
Его слова — прозрачная вода,
Холодный душ районного суда:

«Ты прочитал. Зафиксирован факт.
Четыре секунды, реакция, такт.
Набрал семь символов. Слышишь? Семь.
Ты функционировал в нормальной системе.
Вероятность, что ждали ответа, — девяносто.
Что ждали мгновенно — пятьдесят. Достаточно просто.
Что ждут до сих пор — тридцать два и семь,
Ты в норме, поверь мне, ты в норме совсем.
Ты в рамках погрешности. Это не грех.
Отправь, отключись, отдохни ото всех».

Он смолк. Его цифры повисли безумно,
Будто снег, идущий в середине июня.
Я мог бы поверить, но тут из угла,
Где шкаф мой темнеет, фигура всплыла.

Второй. Он не входит. Не может. Нет ног.
Собой представляет слоёный пирог:
Там скриншоты, снимки, голос былого,
Пальто из обоев из дома чужого,
Где старые стены живые ещё говорили
Пятнами рук, красками пыли.
На пальто узор из забытых ветвей,
В глазницах линзы, одна побита, другая в росе.
Он листает беззвучно альбом, как кино,
И каждое фото — моё полотно:

«Смотри: это март. Ты смеялся в эфире,
Твой голос ещё умещался в том мире.
Ты звал её в гости. Ты не был пустым.
Смотри: это май. Ты уже нелюдим.
Неделя назад ты прочёл и застыл.
Ты начал “прости”, и его не добил.
Оставил висеть между “да“ и “так нет“.
Зачем? Ты мне скажешь? Но ты — силуэт
Молчанья. И я покажу тебе дальше
Только правду без фальши».

Он смолк. Тишина. И на грудь мне прыжком
Влетает третий. Уродливый гном.

Он мал, искривлен, словно бес из комода,
Карикатура с моего же лица:
Рот шире, глаза — два багровых болота,
В них индикатор зарядки. Там ноль до конца.
Он голый, кожа, как грязный силикон,
Сидит на мне и выдыхает лишь стон.
Его смех — виброзвонок битого стекла,
Он тычет пальцем в грудь, где была пустота:

«Неделя, неделя! Ты слышал? Неделя!
Ты знаешь, что думает бедная дева?
Что ты идиот! Что её разлюбил!
Что ты просто мудак! О как, нет сил!
Ответить на глупый вопрос „Почему?“.
Но правда смешней: ты не зол ни к кому.
Ты просто пустой, как бутылка без дна,
Как батарейка, что села до сна!
Ты набрал „извини“, рефлекс, чих, алгоритм,
Но стёр, потому что внутри только ритм
Ни о чём. Ты не чувствуешь даже вины.
Вот что страшно. Не злоба, а холод стены».

Белая Рубашка его перебил:
«Постой. Ты имеешь иррациональный посыл.
Он действует: спит, дышит, ест иногда.
Диагноз не подтверждён, господа».

Пальто из обоев качнуло главой:
«Диагноз? Хах, вот фотки, герой:
Он в марте еще говорил,
А теперь замолчал, даже нам не светил.
Он выгорел тихо, как лампочка в полночь,
И никто пришел ему бы помочь».

Красные очи расхохотались вновь:
«Он выгорел? Нет! Он забытая новь!
Он угли, что тлели полгода назад,
Теперь просто пепел, просто фасад!
Он „извини“ написал, и оставил гнить!
Ты знаешь, что хуже, чем просто забыть?
Оставить в строке замёрзший побег!
„Я помню, мне жаль, но я конченый человек“.
Вот что значит молчание это.
А не надпись на экране “Без ответа”».

Белая Рубашка подал голос опять:
«Ты можешь послать. Это кнопка. Нажать.
Ночь не помеха. Сервера не спят.
Отправь. Это снимет сомнений отряд.
Действие лучше, чем страх и тщета.
Разум твердит: сообщению — чета».

Пальто из обоев вздохнуло листвой:
«Не надо. Молю. Это мост над Невой
Между вами. Пока ещё „извини“
Висит, есть надежда, есть свет изнутри.
Убрав её, ты уничтожишь тропинку,
Оставив лишь эхо в любви поединке».

Красные глаза зашипели, как газ:
«А если не трогать, она прямо сейчас
Думает: „он умер, он псих, он чужой“.
Перебрала все причины с лихвой.
Но правду не знает. А правда страшней.
Ты ничего. Даже меньше вещей.
Ты выжженный кратер на месте души,
Лежишь и считаешь часы в тишине.
Ей нужен ответ. Хоть какой, хоть гнилой!
Оставил пустырь? Так сожги за собой!»

Белая Рубашка, чуть слышно:
«Но ведь он реагирует. Он в дискомфорте.
Дискомфорт — это чувство, запомните».

Красные очи (ор):
«Дискомфорт — это писк батарейки больной!
Он смартфон на нуле! Он не злой, не родной!
Он запрограммирован вежливо врать!
А стер, чтобы боль порождать!
Вот правда».

Молчание. Трое застыли в борьбе.
Я сажусь на постели, иду сам к себе.
Телефон. Экран. Три часа по часам.
Открыв диалог, вижу «извини» там.
Семь букв. Серый пузырь. Мой палец дрожит.
Кнопка «отправить» — мой магнит.

Белая Рубашка, почти умоляя:
«Реши проблему. Проблема простая.
Действие. Бездействие — яд».
Пальто из обоев, его линзы блестят:
«Посмотри на неё. Сейчас, в темноте,
Она тоже не спит, в абсолютно такой пустоте.
И держит смартфон, смотрит в свой потолок,
Думает: что же сделать, чтоб ты не замолк?
Ищет трещину в вас, не находит. И вот,
Думает, что любовь умерла. Сама себе врёт.
Не отправляй».

Красные глаза — вдруг без смеха, в упор:
«Скажи правду. Без пьес. Без актёрства, позёр.
„Я пустой. Выгорел. Нет сил отвечать.
Я не помню, как можно слова различать.
Я чищу зубы с трудом, я не ем иногда.
И ты спрашиваешь, почему я молчал? Да,
Потому что меня больше нет. Я исчез.
Даже это „прости“ — только старый рефлекс“.
Вот так. Или сотри».

Я смотрю на семь букв. Ложь. Не вина.
Я не делал плохого. Я спал, но без сна.
Я пропал из эфира не вдруг, постепенно,
Как выходит вода из разбитого тлена.
Выгорание. То не огонь, не пожар,
Не видно дыма, не слышен угар.
Ты просто однажды садишься в углу.
В комнате пусто. Уходишь во мглу.
Ни злости, ни страсти, ни боли, ни «да».
Одна тишина. Так замёрзла вода.
 «Извини» — не прощение, а фарс,
Попытка прикрыть, что меня нет сейчас.
Честных алиби, но не для нас.

Рубашка твердит: «Алиби рационально, пойми.
Социум требует масок, прими».
Пальто: «Она не хочет масок. Хочет тебя,
Того, кто смеялся, кто гладил, любя».
Красные глаза, очень тихо, на выдохе:
«Того больше нет. Он ушёл, не прощаясь.
Остался лишь этот. Без сил, без желаний.
Ты не плохой. Ты просто пустой.
Это разное. Знаешь? Ты почти что святой».

Я пальцем по буквам — не кнопка «отправить»,
А стрелка назад. Удалить. Обезглавить.
Семь букв исчезают. Поле чисто.
Телефон тяжелеет, но мне так лучисто.
Тишина наполняет комнату, грудь.
Оно льётся в окно, и я вижу тот путь.

Трое молчат. Белая Рубашка в углу
Цифры роняет в пустую золу.
Пальто из обоев слагает свой том,
Линзы гаснут, становятся просто стеклом..
Красные очи закрыли тяжелые веки,
Засыпает гоблин во мне, надеюсь, навеки.

Я кладу телефон экраном вниз.
Без «прости». Без ответа и без реприз.
И где-то в пространстве, где сервер жужжит,
Висит между нами не «да», а лишь жизнь.
Висят две галочки. Серые, будто луна,
И это ответ — тишина.

Она не молчание злобы иль зла,
Она правда о том, что душа уплыла.
И я засыпаю, и, может, слова
Вернутся, когда отдохнёт голова.
Но сейчас тишина. И это не стыд.
Это просто конец или только на вид,
После которого горечь прорвется навзрыд,

И мы с тобой как дуэт зазвучим.