Свет на скалах

Поместье Альтенбрух лежало в низкой чаше между двумя лесистыми склонами. Сюда редко заглядывал прямой ветер; он проходил поверху, по гребням, где белели скалы, и только иногда, уже усталый, спускался вниз. По утрам над лугами поднимался туман; дом, сараи, липовая аллея и старая часовня за садом казались не построенными, а медленно осевшими на дно этого влажного мира.
Каспар фон Рауэн поселился здесь после смерти старшего брата. В столице его знали как человека учёного, сдержанного и несколько холодного; в Альтенбрухе же он быстро приобрёл славу чудака. Он мог целый час стоять на галерее второго этажа и слушать, как за садом шумит река, как в листве деревьев перекликаются птицы. Всё это соединялось в его сознании с такой спокойной точностью, что ему становилось почти дурно. Лес, вода, камень, звериный след на тропе, паутина между стеблями — всё находило своё место без усилия. Один человек, думал Каспар, входит в этот порядок с беспокойным лицом и начинает требовать у мира отчёта.
Он не называл своё состояние болезнью. Болезнь имеет очаг, температуру, срок, лекаря. У Каспара же была не боль, а неправильная соразмерность с окружающим. Сердце билось слишком отдельно. Мысль шла не в такт воде. Даже дыхание его казалось ему не участием в общем движении, а несогласным возражением.
Старая экономка Бенке, носившая ключи на железном кольце, уверяла, что барину нужно больше есть и меньше смотреть на горы. Она говорила это без почтения, потому что помнила его ещё мальчиком, тонким, упрямым, с вечно разбитыми коленками. Каспар улыбался ей, клал в тарелку ещё кусок хлеба и всё равно после обеда уходил к верхней дороге, откуда были видны скалы. Там, за линией леса, начиналась область, к которой он чувствовал мучительное родство. На высоте воздух, вероятно, не держал человека за грудь. Там снег не знал домашних разговоров, неоплаченных счетов, болезней скота, жалоб арендаторов, детского плача за стеной.
В конце сентября в Альтенбрух приехала Илона Вест. Она приходилась Каспару дальней родственницей по матери и появилась без обычного женского багажа: две дорожные сумки, тёмное платье, кожаные перчатки, книга с засушенной травой между страницами. Бенке сразу решила, что барышня не из тех, кого занимают занавески и варенье. Илона почти не спрашивала о доме, не сожалела о сырости комнат, не притворялась, будто ей нравится местная скука. Она вставала рано и уходила к часовне, откуда долго смотрела на белые склоны.
Каспар заметил её на третий день. Она стояла у обрыва над рекой; волосы её выбились из-под шляпы, платье было чуть испачкано глиной по самому подолу.
— Здесь трудно дышать, — сказал Каспар вместо приветствия.
— Нет, — ответила Илона. — Здесь трудно не спорить.
Он посмотрел на неё с неожиданным интересом.
— С кем?
— С тем, что не собирается нам отвечать.
С этого дня они стали часто встречаться у реки, в саду, на верхней дороге. Разговоры их не были похожи на светские беседы. Илона не утешала его, не вызывала на признания и не произносила слов, после которых человек обязан быть благодарным. Она скорее удерживала мысль рядом с землёй. Когда Каспар говорил о высоте, она спрашивала о конюхе, у которого третий день болела рука. Когда он рассуждал о несогласии человека с природным порядком, она напоминала ему, что мельник просил починить мостки у запруды. Это раздражало Каспара. Он чувствовал в её замечаниях не грубость, а более опасное: отказ признавать его страдание исключительным.
Однажды вечером они сидели за столом. За окнами шёл мелкий дождь, по стеклу бежали тонкие струйки. Бенке подала суп и, уходя, сообщила, что мальчик Лотар опять не явился на работу в конюшню.
— У него отец пьёт, — сказала она. — А мальчишка прячется то в овсе, то у реки. Когда поймают, будет хуже.
Каспар нахмурился.
— Почему мне об этом говорят за ужином?
— Потому что вы хозяин, — ответила Бенке и закрыла дверь.
Илона не подняла глаз от тарелки.
— Вы хотели жить среди стихий, Каспар. Вот одна из них.
Он резко отложил ложку. Но в ту ночь ему снилось место, не похожее ни на Альтенбрух, ни на белые горы. Там не было дороги, дома, леса, даже неба в привычном смысле. Свет лежал повсюду, ровный и неутомимый; он не падал сверху, не отражался от воды, не исчезал за краем. Всё существовало в нём без разделения и без спешки. Каспар не был там счастлив — это слово показалось бы слишком бедным. Он просто не должен был оправдывать своё присутствие. Мысль, дыхание, память, тело — всё стало одним ясным движением. Ему казалось, что он вернулся туда, где был до имени, до голоса, до первого страха.
Пробуждение оказалось почти тяжелым. В саду кричала птица. За дверью Бенке спорила с кухаркой о муке. На стуле лежало вчерашнее письмо от управляющего: долги, недоимки, две коровы пали, крыша амбара течёт. Каспар сел на кровати и долго смотрел на серый прямоугольник окна. Обычно после таких снов его охватывало отвращение к низкой повседневности; теперь же этого не случилось. Сон не отнял у мира достоинства. Напротив, он оставил на самых бедных вещах едва заметный след ясности: на медной ручке двери, на капле воды в оконном углу, на старом халате, наброшенном на кресло.
К полудню разразилась гроза. Дождь шёл косо, с силой, будто его гнали по долине кнутами. Река за садом поднялась и стала коричневой; вода терзала берег, несла ветви, пену, куски дерна. Вдруг с конюшенного двора прибежала кухаркина дочь и, захлёбываясь, сказала, что Лотара видели у старых мостков. Те самые мостки, о которых говорил мельник, уже наполовину ушли под воду.
Каспар не сразу понял, что должен идти. Эта задержка была короткой, но он потом долго помнил её с неприятной точностью. Илона уже стояла в прихожей, надевая плащ.
— Нет, — сказал он. — Вы останетесь.
— Я знаю дорогу лучше вас.
Они пошли вместе. Дождь бил в лицо, глина скользила под ногами. За садом, где тропа спускалась к реке, их нагнал конюх Фрид, бледный, с перевязанной рукой. Он кричал что-то, но шум воды заглушал слова. У мостков действительно стоял Лотар — худой мальчик лет двенадцати, мокрый до нитки, с упрямо поднятыми плечами. Он не плакал. Только держал в руке кружку, с отбитым краем, словно эта никчёмная вещь была его единственным документом против возвращения домой.
— Лотар! — позвал Каспар.
Мальчик повернулся. В этот миг одна из досок под ним ушла в воду. Он схватился за перила, но перила подались. Каспар бросился вперёд, не успев ни испугаться, ни подумать о себе. Он помнил только руку мальчика и лицо Илоны, которая, стоя по колени в воде, удерживала его за пояс. Фрид с трудом подтянул их обоих к берегу. Всё длилось несколько секунд; потом они сидели на мокрой траве, тяжело дыша, и Лотар наконец заплакал.
Гроза ушла к вечеру. Тучи разошлись не сразу; они ещё долго теснились над лесом, сизые, тяжёлые, с медным просветом у края. Каспар, переодетый, с разбитой губой, вышел на верхнюю дорогу. Рядом шла Илона. Они не говорили. Ниже, у кухни, Бенке растирала Лотару руки и ругала его так нежно, что мальчик снова готов был заплакать.
Когда они поднялись к часовне, западная сторона долины вдруг осветилась. Не всё небо, не лес, не река, а один дальний скалистый уступ, до того серый и мёртвый на вид, вспыхнул изнутри бледным золотом. Вода, оставшаяся после дождя в каменных выемках, поймала этот свет и разнесла его по склону множеством отдельных огней. Казалось, гора на несколько минут показала не высоту, а родство с землёй: камень, вода, мох, лужи на дороге, мокрое лицо мальчика внизу — всё оказалось охвачено одним и тем же сухим сиянием.
Каспар смотрел и не испытывал прежнего желания уйти туда, наверх. Высота больше не казалась ему освобождением от долины. Она стояла над ней не как отказ, а как продолжение. И низина, с её сыростью, долгами, больными коровами, грубыми голосами, детским страхом и тяжёлым запахом кухни, вдруг перестала быть местом падения. Она была тем сосудом, где свет становился видимым.
— Теперь вы слышите? — спросила Илона.
Он не ответил. Он действительно слышал: не музыку сфер, не небесный зов, а мокрое дыхание земли после грозы, далёкий стук ведра, кашель Фрида, реку, которая ещё сердилась у мостика. И это не вступало в спор с его собственным сердцем.
Через три дня Илона уехала. Она не объяснила причины. В её комнате осталась только тонкая травинка между страницами книги, которую она забыла или оставила намеренно. На обороте листа Каспар нашёл короткую запись: «Не презирайте место, где вам трудно. Иногда именно оно держит вас достаточно низко, чтобы вы могли увидеть свет».
Потом он позвал управляющего и велел начать с мостика у запруды. После этого распорядился, чтобы Лотар жил пока при конюшне, но без побоев и без ночёвок в овсе. Бенке, услышав это, буркнула, что барин наконец занялся делом, и так громко хлопнула дверцей шкафа, что в столовой звякнула посуда.
Зима пришла рано. Каспар всё ещё поднимался к часовне и смотрел на скалистые склоны. Возвращаясь в дом, он спрашивал о Лотаре, проверял счета, слушал жалобы, принимал нелепые просьбы. Он не чувствовал, что жизнь обманула его, оставив внизу.