Лошадиная масть

Захар Прокудин держал на околице большой деревни постоялый двор и знал про лошадей больше, чем про людей, хотя и про людей, надо сказать, знал немало. Он был из тех, кто умеет смотреть в зубы кобыле и в глаза покупателю одинаково долго и одинаково спокойно, не выдавая, что именно он там вычитывает. Лет ему было под пятьдесят, и он давно уже перестал удивляться чему бы то ни было, кроме разве одного — той настойчивости, с какой иные люди торопятся к собственной погибели, будто их там кто-то ждет с накрытым столом.
Про Аникея Тулубьева в округе говорили шепотом, а при встрече кланялись. Он происходил из захудалого дворянского рода, от которого осталось только имя да привычка смотреть на мужика сверху вниз, точно с колокольни. Земли у Тулубьевых давно не было, дом продали за долги, и жил Аникей тем, что промышлял лошадьми — покупал по дешевке загнанных кляч, отпаивал их каким-то своим зельем, подкрашивал, подковывал, и продавал на ярмарках за добрых коней, божась и крестясь, что лучшего рысака не сыскать отсюда до самой Казани. Обман его раскрывался обыкновенно через неделю, когда лошадь падала или оказывалась слепой на один глаз, но к тому времени Аникей был уже далеко, и найти его было все равно что поймать ветер за полу.
Я познакомился с ним у Прокудина, в дождливый сентябрьский день, когда дороги развезло и всякий проезжий поневоле застревал под чужой крышей. Аникей вошел мокрый, в облезлой бурке, с серебряным перстнем на грязном пальце, и первым делом потребовал водки, не глядя, есть ли у кого деньги расплатиться. Был он красив той опасной, ущербной красотой, какая бывает у людей, проигравших жизнь, но не желающих в этом признаться. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и в них стояло что-то такое, отчего собеседник невольно отводил свои.
— Ты, Прокудин, лошадей любишь, — сказал он, усаживаясь и расстегивая бурку. — А я их понимаю. Это разница. Любить всякий дурак может. А ты вот скажи мне: отчего конь человека чует наперед? Отчего к одному идет, а от другого пятится?
— Оттого, что у одного рука легкая, а у другого тяжелая, — отвечал Прокудин, не отрываясь от своего дела; он чинил хомут.
— Нет, — Аникей усмехнулся и постучал перстнем по столу. — Оттого, что конь видит, кто чем кончит. Они это наперед знают, бессловесные. Я раз продавал гнедого одному купцу из Ельца. Хороший был купец, гладкий, при деньгах. А кобыла его, как он подошел, аж задрожала вся и шарахнулась. Я тогда подумал: быть купцу беде. И что ты думаешь? Через месяц утонул в полынье, под лед ушел вместе с санями.
— Складно врешь, — сказал Прокудин спокойно.
— А ты проверь. — Аникей выпил, поморщился, утер усы рукавом. — Только не успеешь. Я-то всю жизнь среди них. Я их масть наизусть знаю. Вороной — к ночи, к тайному делу. Серый — к дороге дальней. А рыжий, огневой, — тот к крови. Я как рыжего веду на ярмарку, так заранее знаю: будет в тот день драка.
Я слушал этот пьяный бред вполуха, но что-то в нем меня задевало — не смысл, которого не было, а тон, с каким он говорил. Аникей верил себе. Он не хвастался, как хвастаются мошенники, набивая цену своему товару, — он действительно полагал, что владеет неким знанием, недоступным прочим, и это знание выделяет его из общего стада, к которому он, обнищавший дворянин, презрительно причислял всех вокруг.
— А свою-то масть знаешь? — спросил вдруг Прокудин, подняв голову от хомута.
Аникей замолчал. Что-то дрогнуло в его прозрачных глазах, прошло какой-то рябью, как ветер по луже, и тут же затянулось снова.
— Свою человек последней узнает, — сказал он тихо. — На то она и своя.
Больше в тот вечер он не говорил о лошадях. Напился до бесчувствия и уснул прямо за столом, уронив голову на руки, и во сне бормотал что-то жалобное, по-детски, так что и не верилось, что это тот самый Аникей Тулубьев, которого боялась вся округа.
Прокудин накрыл его рогожей и сказал мне вполголоса:
— Жалкий человек. Думает, он волк, а сам заяц, только злой. Заяц-то ведь тоже кусается, когда в угол загнан. — Он помолчал. — А про масть он не сам выдумал. Это ему какая-то старуха нагадала, цыганка, что ли. Будто бы кончит он от той масти, какую сам больше всех любит. А он рыжих любит. Огневых. Говорит, в них душа.
Я переспросил, всерьез ли это, и Прокудин пожал плечами:
— Кто их разберет. Только он с тех пор рыжих покупать перестал, а как увидит — в лице меняется. Один раз, я слыхал, забил рыжего жеребенка до смерти, ни за что, со зла. Будто отомстить хотел вперед.
Я уехал на другое утро, и долго потом не вспоминал об этом разговоре. А вспомнил уже зимой, в декабре, когда снова заехал к Прокудину переждать метель.
Хозяин был мрачен и неразговорчив. Я спросил, не случилось ли чего, и он не сразу ответил.
— Тулубьева убили, — сказал он наконец, ставя передо мной самовар. — Третьего дня нашли в овраге, за Гнилым бродом. Мужики его подстерегли — те самые, ельчане, которым он слепую кобылу всучил. Топором.
Я молчал. За окном выло, снег бил в стекло мелкой дробью.
— А странное дело, — продолжал Прокудин, и в голосе его была не то задумчивость, не то суеверный холодок. — Он ведь в ту ночь рыжую лошадь вел. Откуда взял — никто не знает, он же рыжих годами не брал. А тут вдруг ведет рыжую, огневую, в самую масть. Будто нарочно за ней пошел. Будто звала.
Я сказал, что это случайность, что лошадь как лошадь, мало ли рыжих.
— Может, и случайность, — согласился Прокудин, но как-то нехотя, для приличия. — Только знаете, что чудно? Лошадь-то не пропала. Лошадь к мужикам сама пришла, к тем, что его убили. Стоит, говорят, у двора, и не уходит. Ее гонят, а она опять стоит. Как привязанная.
Он сел напротив меня и долго смотрел в окно, на белую круговерть, в которой тонула дорога.
— Он ведь чего боялся, — сказал Прокудин негромко, словно сам себе. — Он боялся, что рыжая его погубит. Оттого и не покупал, оттого и бил. А оно вышло наоборот: не она его, а он сам к ней. Полжизни прятался, а под конец сам разыскал, сам привел. Будто без нее и помереть не мог.
Я подумал тогда, что человек, который верит в свою судьбу, тем самым уже наполовину ее себе устраивает; что предсказание, в которое поверили, перестает быть предсказанием и становится приказом, и человек исполняет его собственными руками, воображая, будто бежит. Но я не сказал этого Прокудину. Он и без меня все понимал.
— А масть свою он так и не узнал, — добавил хозяин, разливая чай. — До последнего, видать, в рыжих чужую беду высматривал. Свою-то проглядел. Она у него, сдается мне, и не рыжая была вовсе. Тулубьевская была масть — серая, дорожная. Всю жизнь по дорогам мотался, нигде не присел, ничего не нажил, окромя того перстня. Серый конь, дальняя дорога. А он рыжих боялся.
За окном метель замела последние следы на дороге, и стало совсем бело и тихо, так что слышно было, как потрескивает фитиль в лампадке у образа в углу. Где-то далеко, в темноте, стояла у чужого двора рыжая лошадь и не уходила, и никто не знал, чья она и зачем пришла, и долго ли еще будет стоять.