Меж двух языков

Я родилась, где снег ложился косо,
Где двор скрипел, как старая строка,
Где мне читали Пушкина без спроса
И пахла книгой бабушки рука.

Где Лермонтов — как раненая птица,
Где Ахматовой шептала мне беда,
Где нас Цветаева учила не смириться,
Когда любовь идёт сквозь холода.

Но кровь моя — старинная дорога
Сквозь страх изгнаний, пепел и века.
Во мне дрожит забытый голос Бога
И память, что стучит внутри виска.

И вот — Израиль. Камни и твердыни.
Сухая пыль. Оливковая тень.
И кажется: дошла… дошла отныне…
Дом предков — вот он. Новый древний день.

Я учу язык, которым плакал дед мой,
Гортанный шёпот, выживший в беде —
Тот идиш… тихий, тёплый, незаметный,
Как свечи, что не гаснут в темноте.

Иврит — как солнце: острый, раскалённый,
Как белый камень, вынутый из сна.
Он входит в кровь — высокий, напряжённый,
Как будто память встала у окна.

Но ночью… ночью — Господи, прости мне —
Я вновь тянусь к тетрадям и строке.
И русский снег стоит в моей гостиной,
И чья-то боль дрожит в моей руке.

Я им пишу. Не потому, что проще.
Не потому, что прошлое вершит.
А потому, что сердце так полощет
Лишь тот язык, где пела мне душа.

Да, нынче слово русское — как рана.
На нём кричат. Им делят кровь и свет.
И будто стало стыдно и незвано
Любить язык великих тех планет.

Но как предать мне Пушкина и маму?
Цветаеву? Осенние дворы?
Как вырвать голос — с корнем, грубо, прямо,
Из той моей доверчивой поры?

Во мне живут два берега, два дома.
Два неба. Две дороги. Две беды.
Иврит зовёт меня: «Ты здесь. Ты дома».
А русский шепчет: «Помни… это ты».

И я стою — не между, а над бездной,
Где время всё смешало без следа.
Еврейская девчонка из Союза,
Вернувшаяся к предкам… навсегда.

Но если вдруг меня однажды спросят:
— На чьём же языке твоя душа? —
Я так отвечу, чтоб утихла осень:
— На том, на чём поёт она, дыша…