Единственный человек, перед которым Пётр I
Можно ли представить, что при Пётр I был человек, который мог позволить себе отчитать самого царя - и остаться не только безнаказанным, но и в его полном доверии? Причём речь не о фаворите или блестящем полководце, а о фигуре куда более мрачной и закрытой.
О нём редко снимают фильмы, его почти не показывают в романах и играх, потому что он неудобен для красивой истории. Слишком жёсткий, слишком прямой, слишком опасный. Но именно такие люди и держали на себе государство в самые сложные моменты.
Кто этот человек, которому царь доверил власть над страхом, порядком и даже над собственной безопасностью? И за что Пётр уважал его настолько, что добровольно признавал его власть хотя бы в шутливой форме?
В окружении Петра I был человек, которому позволялось то, что не сходило с рук никому. Перед ним царь не злился, не наказывал и даже добровольно снимал шляпу. Причём это был не фаворит вроде Меншикова, а фигура куда более жёсткая и мрачная - Фёдор Ромодановский. Чем же он заслужил такое отношение? И почему даже современники называли его тираном, но при этом признавали - вернее него у Петра никого не было?
Пётр Алексеевич отличался бурной энергией и не терпел бездействия. Он постоянно был занят государственными делами, но иногда позволял себе своеобразные игры - перевоплощался в простого служаку, "шкипера" или "бомбардира Петра Михайлова", а роль главного в этих сценах отдавал другим. Из таких забав постепенно выросла странная и знаменитая структура - "всешутейший и всепьянейший собор". Во главе этого своеобразного "ордена" стоял именно Ромодановский, получивший титул "князя-кесаря". И это была не просто шутка.
Ещё в потешных войсках 1690-х годов он фигурировал под именем "генералиссимуса Фридриха". Позже вся ближайшая компания Петра, включая самого царя, формально считала себя подданными этого "князя-кесаря". В письмах Пётр обращался к нему как к государю - "K;nih" или "Sir", а свои действия описывал в полушутливых отчётах, будто действительно подчинялся ему. На первый взгляд это выглядело игрой, но за ней скрывалось нечто большее.
Сохранился показательный эпизод. Однажды Пётр не снял шапку перед Ромодановским. Тот вызвал его и, даже не встав с кресла, отчитал:
"Что за спесь, что за гордость! Уже Пётр Михайлов не снимает ныне кесарю и шляпы!"
Петр I
И что сделал царь? Ничего. Ни наказания, ни гнева. Возможно, он даже извинился. Такое поведение многое говорит о реальном положении Ромодановского.
Причины такого доверия уходят ещё в детство Петра. Он знал этого человека с ранних лет и уже тогда оценил его главные качества. Ромодановский сопровождал его во всех юношеских начинаниях, включая создание потешных полков. Но главное - это абсолютная преданность. В конфликте с царевной Софьей он встал на сторону Петра, и именно ему поручили охранять её в Новодевичьем монастыре.
Была и ещё одна редкая черта - честность. В эпоху, когда казнокрадство считалось почти нормой, Ромодановский сумел сохранить безупречную репутацию. Его не подозревали в злоупотреблениях, а это для того времени было почти невозможным достижением. Именно это сочетание - преданность и неподкупность - и обеспечило ему особое положение при дворе.
Но за внешней "шутейной" ролью скрывалась настоящая власть. С 1686 года и до самой смерти Ромодановский возглавлял Преображенский приказ - один из самых жёстких органов власти того времени. Он занимался политическим сыском, расследованиями и подавлением заговоров. Фактически это была прообраз будущих тайных служб.
Именно он подавил стрелецкий бунт 1698 года, пока Пётр находился за границей с Великим посольством. Этот эпизод стал ключевым доказательством его надёжности. Он действовал жёстко, без колебаний, и полностью оправдал доверие царя.
Герб Ромодановских
Современники описывали его крайне противоречиво. Один немец писал, что он мог наказывать людей без всяких согласований, и обжаловать его решения было бесполезно. Князь Куракин дал ещё более жёсткую характеристику: внешне уродлив, нравом жестокий тиран, пьёт постоянно, никому не желает добра. Но при этом добавлял главное - вернее государю не было никого.
Есть здесь важная историческая деталь: именно через Преображенский приказ проходили все дела о государственных преступлениях, включая заговоры и измену. Это означало, что Ромодановский обладал колоссальной властью - он знал всё и мог решать судьбы людей. По сути, он был одним из самых опасных людей в государстве, и Пётр это прекрасно понимал.
Жизнь Ромодановского была не менее странной, чем его служба. Несмотря на высокий статус, в быту он сохранял старые привычки и добавлял к ним свою своеобразную эксцентрику. Например, у него в доме держали дрессированного медведя с чаркой водки. Гостю приходилось выпить - отказаться было опасно. Тех, кто пытался уклониться, медведь наказывал весьма ощутимо.
До глубокой старости он оставался в фаворе. Он умер в 1717 году, прожив почти 80 лет, и до конца сохранял влияние и доверие царя. После его смерти должность главы Преображенского приказа перешла к сыну, но прежнего уровня влияния уже не было.
Интересно, что уже в 1718 году в Петербурге появилась Тайная канцелярия - прямое продолжение той системы, которую выстроил Ромодановский. Это ещё раз показывает, насколько важной была его роль.
Ромодановский
В итоге перед нами фигура, которая выбивается из привычного представления о петровской эпохе. Не блестящий реформатор, не фаворит и не герой, а суровый и предельно надёжный человек, которому доверяли больше, чем кому-либо.
И, возможно, именно поэтому царь снимал перед ним шляпу.
Жестокие забавы и потехи Петра I: как царь-деспот развлекался на Руси
Обладая нравом деспота и самодура, Петр I внушал леденящий ужас, сначала жителям златоглавой Москвы, а затем и гранитного Санкт-Петербурга. Придворные и простые горожане трепетали не только перед внезапными царскими указами, но и перед его потехами, которые, мягко говоря, отличались причудливостью, а порой и нечеловеческой жестокостью.
В юности юный царь изощрялся в придумывании увеселений, пропорциональных знатности персоны: чем выше сан, тем более утонченными становились "шутки", больше походившие на садистские издевательства. Вельможи готовились к царским забавам, как к последнему часу. Однажды, по прихоти государя, была собрана целая лохань яиц, и обнаженного князя Белосельского, за его строптивый нрав, подвергли унизительной экзекуции: куриные яйца с треском разбивались о его царственные ягодицы. Другого сановника выставили на посмешище за его тучность, заставив протискиваться сквозь тесный строй стульев, расставленных столь близко, что пройти мог разве что ребенок.
Князю Волконскому, видимо, была уготована роль живого пугала: его с головы до ног вымазали смолой, обваляли в саже и осыпали перьями, а для пущего "веселья" подвесили вниз головой. Подобные представления доставляли Петру болезненное удовольствие, но нередко царские забавы заканчивались трагически, ибо фантазии самодержца не считались с ценой человеческой жизни.
Что бы ни демонстрировал деспотичный правитель своим приближенным, например, во время заграничных вояжей, все должны были сохранять невозмутимое выражение лица, либо изъявлять бурный восторг. Участь же тех, кто отворачивался или проявлял недовольство, была незавидной. Если Петр I с нескрываемым восторгом наблюдал за анатомическим театром и препарированием мертвого тела, то вся свита обязана была внимать его примеру, иначе за разбор органов принимались уже сами недовольные.
Считается, что подобное унижение подданных и неприязнь к родовитым боярам были изощренной местью Петра Алексеевича за ужасы Стрелецкого бунта и жестокость, творимую по приказу вельмож. Зная о его импульсивном, взрывном характере, это не вызывает удивления. До наших дней дошли многочисленные описания учрежденного им "Всешутейшего, всепьянейшего и сумасброднейшего собора", представлявшего собой кощунственную пародию на православную церковь того времени. В первые дни Великого поста по улицам городов двигалась разудалая процессия ряженых шутов – "покаянное шествие", во главе которого на ослах или огромных волах восседал сам царь. Порой в сани запрягали дрессированных медведей, коз или свиней. Впереди – сам самодержец, а следом – ослиные наездники, облаченные в вывернутые наизнанку тулупы и шубы, – члены "Всепьянейшего собора".
Молодой царь обожал устраивать масштабные пародии на свадебные торжества. В январе 1715 года состоялась помпезная свадьба "князя-папы" Никиты Зотова. Молодожены восседали за обильно уставленным яствами столом под роскошными балдахинами: престарелый Зотов – в компании Петра Алексеевича и "свиты кардиналов", а его новобрачная, которой было около шестидесяти лет, – в окружении дам преклонного возраста. Над ними возвышалась серебряная фигура бога Бахуса, восседающего верхом на огромной бочке, до краев наполненной водкой.
После бесчинных танцев самодержец и его нетрезвая свита провожали новобрачных в спальню – огромную деревянную пирамиду, специально установленную посреди Сенатской площади, прямо перед зданием Сената. Внутри горели свечи, стояли бочки с алкогольными напитками, а сквозь широкие щели можно было беспрепятственно наблюдать за происходящим: захмелевшие новоиспеченные супруги предавались непотребным "веселым утехам".
Став императором российским, Петр не забыл прежних забав. Незадолго до своей кончины он устроил еще один показательный фарс – шутовскую свадьбу. Овдовевшая супруга покойного Зотова была выдана замуж за третьего "князя-папу" Ивана Бутурлина. Знатнейшие особы государства оказались в роли дружек жениха: Толстого и Бестужева нарядили в турок и заставили с остервенением бить в медные тарелки, а переодетые калмыками князья Голицыны и Долгорукие вместе с графом Головкиным истошно дудели в рожки и свирели. О знаменитой деревянной пирамиде царь не забыл и спустя много лет.
Анекдоты, рожденные той эпохой, были одновременно комичными и леденящими душу. Однако ослушаться воли царя и отказаться от роли шута в его представлениях никто не смел.
Несмотря на бравурные шествия и шумные, бесконечные пиршества, ледяная тень страха неизменно витала над двором. Испуг, искусно замаскированный под лицемерной улыбкой, стал одним из главных атрибутов петровской эпохи. Никто не мог предугадать, какая новая прихоть взбредет в голову взбалмошному государю, и кто станет очередной жертвой его непредсказуемого гнева или, наоборот, "милости". Даже те, кто числился приближенным к царю, пребывали в постоянном напряжении, не чувствуя себя в безопасности.
Рассказывали, что во время одного из бесчисленных застолий Петр решил во что бы то ни стало проверить, насколько искренни его гости в вознесении хвалебных од его славным деяниям. Он приказал налить всем без исключения по огромному кубку вина и пить за его здоровье, пока он лично не произнесет долгожданное "довольно". Пили с маниакальным упорством, пока многие без чувств не рухнули под столы, истошно икая и задыхаясь. Царь же, довольный увиденной картиной всеобъемлющей преданности, продолжал с дьявольским огоньком в глазах разливать вино, приговаривая: "Вот так и надо любить Отечество!"
В другом случае, во время строительства Санкт-Петербурга, печально известного своими суровыми условиями труда и чудовищной смертностью среди строителей, Петр, лицемерно сокрушаясь, решил напоказ продемонстрировать свою заботу о простых рабочих. Он собственноручно приказал раздать всем по обжигающей чарке водки и выдать по новенькой рубахе. Однако, одновременно с этим, он без зазрения совести увеличил и без того непосильную норму выработки, сделав ее практически невыполнимой. Рабочие, измученные каторжным трудом, голодом и безжалостным климатом, умирали сотнями, а лицемерный царь продолжал твердить на каждом углу о своей отеческой заботе о народе.
Такая циничная манера правления, искусно сочетающая показную заботу и откровенную жестокость, была клеймом эпохи Петра I. Он видел себя не просто государем, а демиургом, творцом новой, великой России, и свято верил, что любые, даже самые бесчеловечные средства хороши для достижения этой заветной цели. Его развлечения, даже самые дикие и жестокие, были для него не просто забавой, а изощренным способом демонстрации своей безграничной власти и тотального подчинения себе окружающих. И, к великому сожалению, в его эпоху кромешного страха и слепого повиновения самодержавной воле Петра, мало кто осмеливался открыто противостоять этой чудовищной, деспотической воле.
Кто правил Россией вместо Петра I — и почему он бежал босиком в ночи
Он бежал босиком. В одной рубахе. Бросил мать. Бросил беременную жену.
Пётр I — человек, который потом будет лично рубить головы на казнях, лезть под пушечные ядра и строить флот голыми руками — в ту августовскую ночь 1689 года струсил. Единственный раз в жизни.
И это был не просто испуг. Это была трезвая оценка противника.
Противника звали Софья.
Давайте я расскажу вам историю женщины, о которой большинство знает ровно одну фразу: «регентша при малолетних царях». Это всё равно что сказать о Наполеоне: «невысокий француз». Технически верно. По существу — почти ничего.
Когда в мае 1682 года умер царь Фёдор Алексеевич — старший брат Петра — ему было всего двадцать лет. Трон должен был перейти к Петру. Нарышкины, родственники его матери, уже праздновали. Казалось бы, всё решено.
Но Софья не собиралась ни праздновать, ни уступать.
В Москве стояло около двадцати тысяч стрельцов — главная военная сила столицы. Они были недовольны: жалованье задерживали, полки нового строя всё больше теснили их с привычных позиций, командиры воровали. Клан Милославских — родственники по линии первой жены царя Алексея — умело направил это недовольство. Пустили слух: Нарышкины убили царевича Ивана.
Стрельцы вошли в Кремль.
Им показали живого Ивана — он стоял рядом с Петром на крыльце дворца. Десятилетний Пётр смотрел, как вооружённые люди внизу вытаскивали и рубили людей, которых он знал. Это зрелище, говорят историки, осталось с ним навсегда — именно тогда у него появилось нервное подёргивание лица, которое не проходило всю жизнь.
Но бунт уже невозможно было остановить.
И вот здесь история делает кое-что интересное.
Стрельцы разгромили Нарышкиных. Но уходить из Кремля не торопились. Вместо этого пошли одна за другой «челобитные» — документы, больше похожие на ультиматумы. Пусть царей будет двое: и Пётр, и Иван. А регентшей при них — Софья.
Именно тогда двадцатичетырёхлетняя царевна, которая формально никем не была, распорядилась переплавить дворцовую золотую и серебряную посуду в монету. Стрельцам задолжали почти четверть миллиона рублей — суммы по тем временам колоссальной. Деньги нашли. Ситуацию разрядили.
Это не была удача. Это было политическое мышление.
Современники в один голос отзывались о Софье как об исключительно умной женщине. Образование у неё было редкостное — её учителем стал Симеон Полоцкий, один из крупнейших русских богословов и поэтов XVII века. Она знала латынь и польский, читала запоем, вела пометки на полях книг — часть из них до сих пор хранится в Новодевичьем монастыре.
Для боярской дочери того времени это было что-то из области фантастики.
Пётр, для сравнения, в детстве учился у дьяка Никиты Зотова — человека, которого летописи характеризуют как «мужа тихого и кроткого». Зотов был добрым. Полоцкий был блестящим.
Разница в учителях — это разница в мышлении.
Семь лет Софья правила Россией — и правила умело. При ней заключили Вечный мир с Польшей, закрепив за Россией Киев. При ней подписали Нерчинский договор с Китаем — первый в истории равноправный договор между двумя державами. При ней на ключевых постах стояли её люди, а главной опорой оставались стрельцы — она умела с ними работать.
Но время шло. Пётру исполнилось семнадцать. По законам Русского царства — возраст совершеннолетия. Он был женат. Формальных оснований для регентства не осталось.
Оба понимали: развязка близко.
Той ночью с 7 на 8 августа 1689 года Софья срочно вызвала стрельцов в Кремль. Зачем именно — неизвестно до сих пор. Но кто-то из стрельцов поскакал в Преображенское — туда, где находился Пётр.
Пётр всё понял.
И побежал.
До Троице-Сергиева монастыря — сорок с лишним вёрст. Туда же к утру прибыли мать, жена, потешные полки. Монастырь превратился в крепость. И не просто крепость — за восемьдесят лет до этого, во время Смуты, Троице-Сергиев выдержал полуторагодовую осаду польского войска в пятнадцать тысяч человек. Осаждали его Ян Сапега и Александр Лисовский — опытнейшие командиры эпохи. Так и не взяли.
Штурмовать такое место было бессмысленно.
Вести осаду — значит дать всей России время осмыслить картину: законного царя держат взаперти. Нижний Новгород, Казань, Псков придворных игр не знали. Для них картина была бы простой.
Это понимала и Софья.
Она попыталась переговоры. Отправила патриарха Иоакима — человека уважаемого, способного выступить посредником. Патриарх приехал. Оценил ситуацию. И остался с Петром.
Это был переломный момент.
В конце августа Пётр издал указ: всем стрелецким полковникам явиться к нему. За неявку — казнь. Софья приказала не подчиняться. Но стрельцы — часть из них — всё равно поехали к молодому царю.
Власть утекала сквозь пальцы.
Тогда Софья решилась на последнее: поехала сама. Лично договариваться с братом. Смелый ход. Может быть, единственный оставшийся.
Пётр её не принял. Не арестовал, не оскорбил — просто не пустил. Развернул обратно.
О провале поездки узнали в Москве немедленно. И бояре потянулись к Петру — сначала по одному, потом потоком. В сентябре ушли наёмные полки Патрика Гордона, шотландского генерала на русской службе. Гордон был профессионалом и умел читать политическую ситуацию.
Ситуация была прочитана однозначно.
Софья осталась одна. Когда пришёл царский указ выдать её ближайшего фаворита Фёдора Шакловитого для расследования и наказания, а ей самой предписано удалиться в монастырь — сопротивляться было нечем и некому.
Она подчинилась.
Через десять лет, во время стрелецкого бунта 1698 года, Пётр прикажет постричь её в монахини под именем Сусанна. Она проживёт в монастыре ещё пять лет и умрёт в 1704-м.
Вот что меня не отпускает в этой истории. Не бегство Петра и не падение Софьи.
А то, что в 1682 году, когда всё висело на волоске, именно она — двадцатичетырёхлетняя женщина в стране, где женщинам полагалось сидеть в тереме — нашла деньги, успокоила мятежников, выторговала власть и удержала её семь лет.
Она не была злодейкой этой истории. Она была слишком умна для своего века — и слишком женщиной для его законов.
Пётр это понимал. Именно поэтому в ту августовскую ночь он не стал геройствовать.
Он просто бежал — от единственного человека, которого по-настоящему боялся.
Свидетельство о публикации №126061202405