Бродский-3

1972 год

Виктору Голышеву

Птица уже не влетает в форточку.
Девица, как зверь, защищает кофточку.
Подскользнувшись о вишнёвую косточку,
я не падаю: сила трения
возрастает с паденьем скорости.
Сердце скачет, как белка, в хворосте
рёбер. И горло поёт о возрасте.
Это — уже старение.

Старение! Здравствуй, моё старение!
Крови медленное струение.
Некогда стройное ног строение
мучает зрение. Я заранее
область своих ощущений пятую,
обувь скидая, спасаю ватою.
Всякий, кто мимо идёт с лопатою,
ныне объект внимания.

Правильно! Тело в страстях раскаялось.
Зря оно пело, рыдало, скалилось.
В полости рта не уступит кариес
Греции древней, по меньшей мере.
Смрадно дыша и треща суставами,
пачкаю зеркало. Речь о саване
ещё не идёт. Но уже те самые,
кто тебя вынесет, входят в двери.

Здравствуй, младое и незнакомое
племя! Жужжащее, как насекомое,
время нашло, наконец, искомое
лакомство в твёрдом моём затылке.
В мыслях разброд и разгром на темени.
Точно царица — Ивана в тереме,
чую дыхание смертной темени
фибрами всеми и жмусь к подстилке.

Боязно! То-то и есть, что боязно.
Даже когда все колёса поезда
прокатятся с грохотом ниже пояса,
не замирает полёт фантазии.
Точно рассеянный взор отличника,
не отличая очки от лифчика,
боль близорука, и смерть расплывчата,
как очертанья Азии.

Всё, что и мог потерять, утрачено
начисто. Но и достиг я начерно
всё, чего было достичь назначено.
Даже кукушки в ночи звучание
трогает мало — пусть жизнь оболгана
или оправдана им надолго, но
старение есть отрастанье органа
слуха, рассчитанного на молчание.

Старение! В теле всё больше смертного.
То есть, не нужного жизни. С медного
лба исчезает сияние местного
света. И чёрный прожектор в полдень
мне заливает глазные впадины.
Силы из мышц у меня украдены.
Но не ищу себе перекладины:
совестно браться за труд Господень.

Впрочем, дело, должно быть, в трусости.
В страхе. В технической акта трудности.
Это — влиянье грядущей трупности:
всякий распад начинается с воли,
минимум коей — основа статики.
Так я учил, сидя в школьном садике.
Ой, отойдите, друзья-касатики!
Дайте выйти во чисто поле!

Я был как все. То есть жил похожею
жизнью. С цветами входил в прихожую.
Пил. Валял дурака под кожею.
Брал, что давали. Душа не зарилась
на не своё. Обладал опорою,
строил рычаг. И пространству впору я
звук извлекал, дуя в дудку полую.
Что бы такое сказать под занавес?!

Слушай, дружина, враги и братие!
Всё, что творил я, творил не ради я
славы в эпоху кино и радио,
но ради речи родной, словесности.
За каковое реченье-жречество
(сказано ж доктору: сам пусть лечится)
чаши лишившись в пиру Отечества,
нынче стою в незнакомой местности.

Ветрено. Сыро, темно. И ветрено.
Полночь швыряет листву и ветви на
кровлю. Можно сказать уверенно:
здесь и скончаю я дни, теряя
волосы, зубы, глаголы, суффиксы,
черпая кепкой, что шлемом суздальским,
из океана волну, чтоб сузился,
хрупая рыбу, пускай сырая.

Старение! Возраст успеха. Знания
правды. Изнанки её. Изгнания.
Боли. Ни против неё, ни за неё
я ничего не имею. Коли ж
переборщат — возоплю: нелепица
сдерживать чувства. Покамест — терпится.
Ежели что-то во мне и теплится,
это не разум, а кровь всего лишь.

Данная песня — не вопль отчаянья.
Это — следствие одичания.
Это — точней — первый крик молчания,
царствие чьё представляю суммою
звуков, исторгнутых прежде мокрою,
затвердевшей ныне в мёртвую
как бы натуру, гортанью твёрдою.
Это и к лучшему. Так я думаю.

Вот оно — то, о чём я глаголаю:
о превращении тела в голую
вещь! Ни гор; не гляжу, ни долу я,
но в пустоту — чем её ни высветли.
Это и к лучшему. Чувство ужаса
вещи не свойственно. Так что лужица
подле вещи не обнаружится,
даже если вещица при смерти.

Точно Тезей из пещеры Миноса,
выйдя на воздух и шкуру вынеся,
не горизонт вижу я — знак минуса
к прожитой жизни. Острей, чем меч его,
лезвие это, и им отрезана
лучшая часть. Так вино от трезвого
прочь убирают, и соль — от пресного.
Хочется плакать. Но плакать нечего.

Бей в барабан о своём доверии
к ножницам, в коих судьба материи
скрыта. Только размер потери и
делает смертного равным Богу.
(Это суждение стоит галочки
даже в виду обнажённой парочки.)
Бей в барабан, пока держишь палочки,
с тенью своей маршируя в ногу!
1972 г.

Это стихотворение невозможно анализировать построчно, как первые два – уж очень оно большое. Пока дойдёшь до конца, начало уже забудется. Поэтому пойдём другим путём. Будем говорить об общем содержании стиха, приправляя содержание особенностями формы его выражения.
Итак, содержание стихотворения – описание старения. Забавно анализировать писания о старении 32-летнего поэта 71-летнему старику. Как профессионалу забавно почитать размышления дилетанта. Однако это продвинутый дилетант – задуматься о старении в таком возрасте далеко не каждому придёт в голову.
И что же думает поэт о своём старении, какие признаки его видит, как его оценивает?
«Птица уже не влетает в форточку». Мне в моём возрасте уже не страшно показаться дураком – в любой день, хоть завтра, мне могут стать безразличны все мнения обо мне всех людей мира. Поэтому смело говорю: не вижу никакого смысла в этих словах – хоть относи их к старению, хоть не относи. «Девица, как зверь, защищает кофточку» - понимаю так: поэт от возраста потерял внешний вид, и девице неприятно иметь с ним дело. «Некогда стройное ног строение мучает зрение» - ноги поэта стали кривыми, и ему мучительно на них смотреть. «Я заранее область своих ощущений пятую, обувь скидая, спасаю ватою» - ну, не знаю… Могу истолковать эти слова двояко. Первый вариант – посчитать, что  пятой областью ощущений поэт называет то, что обычно называют пятой точкой. Скинул обувь, решил присесть – а задница болит. Приходится подкладывать вату. Второй вариант – ощущения бывают, зрительные, слуховые, обонятельные, вкусовые, осязательные. Поисковик в интернете выдаёт их в таком порядке. Осязательные ощущения – пятые в списке. Значит, поэт натёр ногу, поэтому скидывает обувь и подкладывает в неё вату.
Теперь прямые признаки старения: «Сердце скачет, как белка, в хворосте рёбер. И горло поёт о возрасте», «крови медленное струение».
Сердце скачет у всех, кто предпринимает какие-то физические нагрузки. Горло болит – так оно и у молодых болит при простуде. Кровь бежит медленнее – это, конечно, в переносном смысле. Типа, стал медленнее и слабее реагировать на внешние раздражители. Давление не скачет. Голова не болит. Суставы не мучают. Да, правда, они трещат. И кариес одолел основательно – так, что зубы похожи на развалины древнегреческих строений. Но кариес и у молодых часто встречается. Почему же тогда «Всякий, кто мимо идёт с лопатою, ныне объект внимания», «Но уже те самые, кто тебя вынесет, входят в двери»? Какое-то психологическое помрачение. Лопатой роют не только могилы, а в двери входит и выходит огромное множество людей. Относиться к ним, как к тем, кто тебя понесёт на кладбище? Странно.
Можно было бы подумать, что поэт испугался неизбежной смерти – а такой страх одинаков, придёт он к тебе в 5 лет или в 55. Но способ выражения своих мыслей у поэта столь причудлив, столь вывернут наизнанку, что не верится, что дело в страхе. Страх заставляет упрощать ситуацию, реагировать быстро. Тут не до пятой области своих ощущений.
Тогда что?
Поэт всё же утверждает, что это страх: «чую дыхание смертной темени фибрами всеми и жмусь к подстилке», «Боязно! То-то и есть, что боязно». Но как-то не очень верится – и тут же поэт вносит новую информацию: «Всё, что и мог потерять, утрачено начисто. Но и достиг я начерно всё, чего было достичь назначено». Ага, дело в том, что он потерял интерес и волю к жизни: что мог потерять, потерял, чего мог достичь, достиг. Делать больше нечего. С этим как-то связано утверждение, что «старение есть отрастанье органа слуха, рассчитанного на молчание». Опять вижу двоякое истолкование этих слов. Либо они о неизбежности смерти, когда какой бы слух ты не отращивал, слушать больше ничего не будешь. Либо они о том, что всё изжито, слух есть, а слушать нечего – содержание жизни исчерпано.
«Сияние местного света», «чёрный прожектор» - какая-то галиматья. А содержательная часть – «Но не ищу себе перекладины: совестно браться за труд Господень». Ага, это о том, что поэт не хочет кончать жизнь самоубийством. Обоснование, правда, странноватое – почему совестно? Типа, бог делает свою работу, а поэт как бы украдёт её у него, совершив самоубийство? Или решение о смерти данного индивидуума столь важный и торжественный процесс, что бог будет обижен, если поэт решит за него?
А, вот в чём дело: «Впрочем, дело, должно быть, в трусости. В страхе. В технической акта трудности». Ну понятно. Жить не хочется, а убиться больно.
Далее поэт анализирует прожитую жизнь. Жил как все, «валял дурака под кожей»(???). Если кто-то просветит меня, что это может значить, буду благодарен. После описания своей жизни в невнятных, но всё же не таких странных, как вышецитированное, выражениях, поэт пишет главное: всё, что он делал – «ради речи родной, словесности». Он полагает, что обогатил словесность своими неудобоваримыми, вытащенными из пятой области ощущений выражениями? Или богатым смыслом своих произведений?
«За каковое реченье-жречество
(сказано ж доктору: сам пусть лечится)
чаши лишившись в пиру Отечества,
нынче стою в незнакомой местности».
Это о том, что Бродский был выслан за пределы СССР. Увы! Не за жречество, не за служение словам. Выжившие из ума и из совести советские идеологи того периода выслали его, потому что не понимали – что это за странное насекомое? Чего можно от него ожидать? А может, его слова только кажутся бессмысленными, а там внутри скрывается жуткая антисоветчина?
Вам кажется неправильным мой вывод? Вы уверены, что Бродский гений, а не насекомое? Опишите смысл последних 48 строк этого стихотворения. Я вижу только :
1) он полагает, что умрёт в изгнании
2) бессмысленная игра слов
3) он следует принципу:  живи, пока живётся.
«Только размер потери и делает смертного равным Богу» - какой размер потери? Какое житие твое, пёс смердящий? – как говорил Иван Грозный, выдуманный Михаилом Булгаковым.