Император-палач

Император-палач: сколько человек Пётр I казнил лично

Пётр I. Для одних — гениальный преобразователь, прорубивший окно в Европу и выковавший империю. Для других — безжалостный тиран, проливший реки крови. Примирить эти образы сложно, но попробуем разобраться в одном конкретном вопросе: сколько же людей государь собственноручно отправил на тот свет?
Точных данных здесь нет и быть не могло. Но несколько эпизодов, зафиксированных в исторических документах, рисуют вполне определённую картину.
Кровавая школа власти
Главное свидетельство относится к подавлению Стрелецкого бунта 1698 года. Это было не просто восстание, а прямая угроза престолу, за которым стояла ненавистная Петру сестра Софья. Вернувшись из-за границы, молодой царь устроил показательную расправу, которая шокировала даже видавшую виды Москву. Всего по делу о мятеже было казнено более тысячи человек, ещё несколько сотен сослали или забили кнутами.
Именно тогда, 10 октября 1698 года, Пётр I лично взял в руки топор палача. Согласно свидетельствам очевидцев, в том числе австрийского посла Иоганна Корба, царь собственноручно отрубил головы пятерым мятежникам. Однако, по некоторым данным, реформатор на этом не остановился. Существуют сведения, что он лично казнил 70 стрельцов.
Для Петра это был не просто садизм. Царь приказал своим приближённым и боярам тоже взять в руки топоры. Кровавая церемония стала страшной присягой на верность новому порядку — ритуалом, который кровью связал элиту с её монархом.
Другая сторона «палачества»
Этот жуткий образ дополняют и другие истории. Гораздо менее известен случай с женой денщика Марьей Гамильтон. Будучи камер-фрейлиной, она впала в немилость, и была казнена за детоубийство. Пётр I, отличавшийся паталогическим интересом к анатомии, после казни забрал её голову для своей коллекции в Кунсткамере.
Казнь «своими руками»
Но самым тяжёлым преступлением Петра стала расправа над собственным сыном, царевичем Алексеем. Он не держал в руках топор, но именно его приказ привёл к смерти наследника. Заподозрив сына в измене, он лично участвовал в допросах и пытках. Это убийство как нельзя лучше показывает, что для Петра не существовало личных границ, когда речь заходила о его воле.
Так сколько же? Если верить документам, напрямую, собственными мускулами, царь лишил жизни как минимум 75 человек. Но гораздо важнее другое: Пётр I создал систему, в которой насилие стало главным инструментом управления. И эту систему он тоже создал своими руками.
 
Почему Пётр I говорил с акцентом и вернулся из Европы другим человеком
 
Он вернулся из Европы — и никто не понял, кто вернулся.
Вырос на пятнадцать сантиметров. Разучился носить русское платье. Отправил любящую жену в монастырь. Приказал казнить восемьсот стрельцов. Говорил, по слухам, с заметным акцентом.
История про подмену Петра I — это не просто байка из тёмных скитов старообрядцев. Это зеркало, в котором отразилась целая эпоха. И смотреть в него — гораздо интереснее, чем кажется.
Но сначала — про другой миф. Менее известный, но показательный.
В 1917 году, пока Европа истекала кровью в окопах Первой мировой, молодой ефрейтор австрийского происхождения получил краткий отпуск. Он оказался в небольшом французском городке Фурн-ан-Вепп, в живописной Пикардии. Там он рисовал. К нему подошла молодая крестьянка — Шарлотта Лобье. Спросила, что именно он изображает.
Этим знакомством воспользовался британский писатель Джеймс О'Донован — и построил на нём целый роман под названием «Жена Адольфа Гитлера». По версии книги, у Шарлотты в марте 1918 года родился сын Жан-Мари. Мальчик вырос, воевал в Сопротивлении, а мать на смертном одре призналась ему, кем был его отец.
Красивая история. Проблема в том, что она полностью выдуманная.
Ни один серьёзный биограф Гитлера — а их за прошедшие десятилетия написали немало — никогда не упоминал ни Шарлотту Лобье, ни её сына. Никаких архивных следов, никаких документов, никаких свидетелей. Чистый литературный вымысел, который приятно читать, но принимать за историю — не стоит.
Почему я начинаю с этого? Потому что дальше будет другая история. Тоже красивая. Тоже без документальных оснований. И тоже — удивительно живучая.
В 1697 году Пётр I, которому не было ещё тридцати, отправился в Западную Европу с так называемым Великим посольством. Формально — учиться корабельному делу. Неформально — посмотреть, как устроен мир, который он хотел переделать под Россию.
С собой царь взял более двухсот человек. Назвался урядником Петром Михайловым. Работал на верфях в Голландии, изучал анатомию в Амстердаме, встречался с Вильгельмом Оранским в Лондоне. Это был настоящий Пётр — с его любопытством, невыносимой энергией и полным отсутствием царской спеси.
Вернулся через полтора года.
И вот тут начинается самое интересное.
Москва ждала своего царя. Получила — другого. Так, по крайней мере, решили те, кто сравнивал «до» и «после».
До отъезда Пётр писал жене Евдокии Лопухиной нежные письма. После возвращения отправил её в монастырь — практически сразу. До — ходил в русском платье. После — только в европейском. До — терпел стрельцов. После — казнил их сотнями. Конкретно: в ходе расправы над бунтовщиками в 1698–1699 годах было казнено около тысячи ста стрельцов. Пётр, по свидетельствам, лично участвовал в следствии.
Простой народ, крестьяне, старообрядцы шептались: подменили царя. Немчик из слободы. Сын Лефорта. Или вовсе — голландский корабельщик по имени Яан Муш, которого якобы заставили играть роль монарха.
Логика у этой версии, надо признать, была своя.
Как русский человек, воспитанный в православии, мог вернуться из Европы и начать резать боярам бороды? Как он мог жениться на бывшей служанке — Марте Скавронской, будущей Екатерине I, — которую буквально отнял у Меншикова? Как мог реформировать церковь, упразднить патриаршество, ввести подушный налог вместо подворного, насадить кабаки и табак?
Это не просто неудобные реформы. Это — слом цивилизации.
И тут важно понять кое-что про человеческую психологию.
Когда реальность оказывается слишком сложной — мы ищем замену. Не злодея. Не предателя. А буквально другого человека. Потому что если это всё сделал наш царь — значит, мы ошибались в нём. А ошибаться в царе страшно. Проще решить, что царя украли.
Версий о подмене существовало несколько, и каждая отражала страхи своего времени.
Первая — и самая изощрённая — утверждала, что Петра подменили именно во время Великого посольства. Что-то случилось в Европе. Настоящего царя то ли убили немцы, то ли бросили в Бастилию — где он якобы и стал знаменитым «Человеком в железной маске». Эффектная деталь: таинственный заключённый действительно появился в Бастилии в 1698 году. Но историки давно установили, что под маской, скорее всего, скрывался Эсташ Доже — мелкий французский чиновник, попавший в немилость.
Вторая версия была ещё экзотичнее. Якобы Пётр получил смертельную рану на военных манёврах ещё в 1691 году, в девятнадцать лет. И тогда влиятельный князь Ромодановский — реальный исторический персонаж, глава Преображенского приказа — организовал замену. Нашли похожего голландца. Выучили русскому языку. Представили двору.
Именно этим якобы объяснялся акцент. И то, что Пётр так хорошо знал голландский.
Третья — народная. Самая простая и самая жестокая. Мол, царица Наталья родила девочку, испугалась гнева мужа и подменила ребёнка в колыбели — на «немчика», сына Лефорта.
Назовём вещи своими именами: всё это неправда.
Нет ни одного исторического документа, который подтверждал бы хотя бы одну из этих версий. Все портреты, дипломатические письма, медицинские записи, свидетельства современников — включая иностранных послов, которые видели Петра и до, и после путешествия — говорят об одном и том же человеке.
Рост Петра, кстати, хорошо задокументирован ещё с юности: он был высоким с детства — около двух метров. Это для его эпохи было исключительным и запоминающимся. Никакого внезапного роста «на пятнадцать сантиметров» не было.
Изменился он? Безусловно.
Но это было не предательство. Это был человек, который увидел другой мир и решил построить его у себя дома. Любой ценой. Без оглядки. Не потому что стал кем-то другим — а именно потому что остался собой.
Пётр всегда был человеком действия, а не ритуала. Он рубил бороды не из ненависти к традиции. Он строил флот, города, армию, промышленность — потому что видел: Россия отстаёт. И это его бесило.
Это и есть главная ирония этой истории.
Люди придумали самозванца именно потому, что настоящий Пётр был слишком реален. Слишком противоречив. Слишком велик — и одновременно слишком жесток. Он не вписывался в образ благочестивого православного царя. Он не должен был существовать.
Но он существовал.
И именно это — никакой подмене не под силу объяснить.
 
Царь-брадобрей: как и зачем Петр I бороды рубил?
 
Царь Петр Алексеевич вошел в историю как решительный преобразователь России. Одной из его наиболее одиозных реформ был указ об обязательном бритье бород.
Нововведение вызвало яростный протест, ведь бородачами на рубеже XVII – XVIII веков были практически все – от простых крестьян до знатнейших бояр. Окладистая борода от виска до виска являлась и украшением, и признаком мужественности, и символом приверженности православной вере.
Указ Петр I подписал после возвращения из Великого посольства – своей знаменитой дипломатической миссии 1697-1698 годов, в ходе которой молодой самодержец не только подписывал важные договоры и вступал в коалиции с монархами, но и знакомился с жизнью и порядками передовых стран Европы.
Как удалось обнаружить царю, за рубежом уже давно никто не отращивает бороду. Напротив, длинные бороды считались в цивилизованном мире архаизмом, если не сказать проявлением варварства. В них видели уродство и антисанитарию.
В Англии, например, налог на бороду ввел еще Генрих VIII в 1535 году. А во Франции запрета добивался в конце того же века кардинал Карло Борромео, хотя соответствующие усилия прилагались и раньше.
Утром 26 августа 1698 года придворные и приказные дьяки отправились в подмосковную царскую резиденцию село Преображенское. Встреча с недавно вернувшимся из-за границы правителем была шокирующей: Петр собственноручно отрезал у бояр и других представителей столичной элиты их пышные ухоженные бороды, а затем поднимал их с пола и горячо целовал.
Петр I понимал, что привычные для России бородачи из русских посольств выглядят в глазах европейцев архаично. Относилось это не только к волосам, но и к нарядам. Для правителя было важно сократить разрыв между закосневшей в старинных обычаях Россией и ушедшей вперед Европой.
"Бритва без разбора летала по бородам присутствующих", — не без содрогания вспоминал австрийский посол.
Необычная церемония вызвала противоречивую реакцию: поцелуй монарха воспринимался как милость, но насильственное лишение бороды было в числе наиболее оскорбительных деяний в допетровской Руси! Даже острижение бороды холопу становилось предметом длительного следствия, а прикосновение к боярской бороде могло и вовсе привести к разорительному штрафу.
Согласно постулатам религии, Бог создал человека по образу и подобию своему. А на русских иконах христианский Бог неизменно изображался бородатым. На Руси борода воспринималась как признак приверженности православию, а Иван Грозный считал отступлением от веры даже простое подравнивание бороды! В 1550 году им даже был издан указ, по которому за бритье бороды полагалось отлучение от церкви как еретику, а то и смерть от скорых на расправу опричников!
Ко времени воцарения Петра I для русского духовенства ношение бороды было обязательным условием, отличием от католических священников. Бояре гордились своими бородами и даже клялись ими.
Иноземные обычаи мало волновали как простой народ, так и знать. За границу ездить было не принято, на приезжающих иностранцев глазели как на диковинку, не собираясь перенимать их обычаи. Так что затеянное Петром I избавление от бород стало не просто изменением внешнего облика. Реформатор покусился на то, что для русского человека имело сакральное значение.
В 1705 году вышел новый указ "О бритии бород и усов всякого чина людям, кроме попов и дьяконов, о взятии пошлины с тех, которые его исполнить не захотят, и о выдаче заплатившим пошлину знаков" – с разрешением носить бороду, но только после уплаты пошлины. И ее размеры были совсем не символическими: высшие чины (придворные, городовые дворяне, чиновники) – 600 рублей в год; купцы первой статьи – 100; купцы прочих статей и посадские люди – 60; прочие горожане – 30.
Право на безвозмездное ношение бород имели только священники, старообрядцы и проживающие в деревнях крестьяне. Тем не менее, приезжая в город, бородатый крестьянин должен был заплатить две денги (копейку) "с бороды".
"Русь превратилась в цирюльню, битком набитую народом, где один сам подставлял свою бороду, другому насильно брили", — писал о той эпохе Николай Гоголь.
Указ 1722 года уравнял сумму пошлины – теперь обладатель бороды платил 50 рублей в год независимо от чина. Для сравнения – высшие государственные чины (дъяки) получали в год 100-300 рублей, а годовая зарплата квалифицированного рабочего равнялась 24 рублям. Так что размеры пошлины были существенными, и это стало лучшим аргументом в пользу бритья. Плательщиков налога становилось все меньше.
Уплатившему пошлину бородачу выдавался "бородовой знак" – специально отчеканенный жетон, подтверждающий право ходить с бородой. Его необходимо было постоянно иметь при себе.
Императрица Елизавета Петровна поддержала начинание отца, и только Екатерина II отменила налог на бороду – с оговоркой, что государственные служащие, военные чины и придворные по-прежнему обязаны бриться.
 
Царь-самозванец, или как Петр I Европу посмотрел
 
Корни мифа: откуда у царя «немецкие» ноги растут
Слухи о том, что царь Петр Алексеевич — не совсем настоящий, поползли задолго до того, как он отправился в свое знаменитое европейское турне. Русскому человеку конца XVII века было трудно принять своего государя. Он был какой-то… неправильный. Слишком высокий, слишком деятельный, слишком громкий. Вместо того чтобы сидеть в палатах, чинно принимая послов и слушая молебны, этот носился по Немецкой слободе, дружил с иностранцами, пил с ними водку и строил потешные кораблики на Плещеевом озере. Он не походил на своих благочестивых предков, тихих и почти невидимых для народа. Как писал историк Василий Ключевский, прежние цари сидели «где-то далеко и высоко», а этот «спустился с этой заоблачной высоты» и оказался слишком близко к народу, причем в самом неприглядном виде: «с топором в руке и трубкой в зубах».
Народная молва, неспособная объяснить столь резкий отход от традиций, нашла простое решение: он не наш, он чужой. Поползли шепотки, что царица Наталья Нарышкина на самом деле родила девочку, но ее тут же подменили на здорового немецкого младенца, чтобы не лишиться власти. Другие уверяли, что настоящий отец Петра — его ближайший друг и наставник, швейцарец Франц Лефорт, живший в Кукуе, как тогда называли Немецкую слободу. Эти сплетни были удобным способом объяснить все странности молодого царя: и его тягу к иноземному, и его пренебрежение к вековым устоям, и его буйный нрав. Если он не русский по крови, то и спрос с него другой.
Особенно усердствовали в распространении этих слухов старообрядцы. Для них Петр с его реформами был не просто чудаком, а настоящим Антихристом. Он ломал все, что было им дорого: веру, быт, традиции. Когда царь ввел новое летоисчисление от Рождества Христова, а не от сотворения мира, для них это стало последним доказательством его сатанинской сущности. Миф о подмене был для них не просто сплетней, а теологическим обоснованием борьбы с царем-еретиком. Историк Евгений Анисимов объясняет: «Все эти рассказы имели одну цель — представить, что Петр был чужаком, а все его реформы противны нашей природе».
Политическая обстановка тоже подливала масла в огонь. Борьба за власть между кланами Нарышкиных и Милославских, стрелецкие бунты, правление царевны Софьи — все это создавало атмосферу нестабильности и недоверия. В такой мутной воде любая конспирологическая теория находила благодатную почву. Софья и ее сторонники, отстраненные от власти молодым Петром, вполне могли использовать слухи о его «незаконном» происхождении для дискредитации своего противника.
Таким образом, к моменту отъезда Великого посольства в 1697 году почва для мифа о подмене была уже хорошо удобрена. Народ был готов поверить во что угодно, лишь бы найти объяснение поведению своего странного монарха. Поездка в «земли нехристей» стала лишь катализатором, который превратил разрозненные шепотки в стройную и на удивление живучую легенду. Царь уезжал из страны, уже будучи для многих «порченым» и «онемеченным». Оставалось только дождаться его возвращения, чтобы окончательно убедиться: вернулся не он.
Великое посольство как «Гран-тур» и точка невозврата
Официально Великое посольство, отправившееся из Москвы в марте 1697 года, имело вполне конкретную и прагматичную цель. Петр, одержав победу в Азовских походах, горел желанием закрепиться на Черном море. Для этого ему нужны были союзники в борьбе против могущественной Османской империи и ее вассала, Крымского ханства. Дипломатическая миссия во главе с «великими послами» Францем Лефортом, Федором Головиным и Прокопием Возницыным должна была сколотить в Европе новую антитурецкую коалицию. Но у самого Петра были и другие, куда более масштабные планы.
Для двадцатипятилетнего царя эта поездка была не просто дипломатией. Это было его личное «Великое ученичество», своего рода образовательный «Гран-тур», который европейские аристократы предпринимали для завершения своего образования. Петр ехал не столько договариваться, сколько учиться. Его интересовало все: кораблестроение, фортификация, артиллерия, анатомия, государственное управление, работа монетных дворов. Он хотел своими глазами увидеть, как устроен тот мир, который так его восхищал, и перенять все самое лучшее, чтобы потом применить это в России. Как писал его современник Андрей Нартов, это был «пример неслыханный», чтобы самодержец оставил корону и отправился в «отдаленное странствование» ради просвещения себя и своего отечества.
Чтобы не сковывать себя придворным этикетом и иметь возможность свободно общаться с простыми мастерами и инженерами, Петр поехал инкогнито. В официальных бумагах он значился как урядник Преображенского полка Петр Михайлов. Конечно, это «инкогнито» было секретом Полишинеля. Двухметровый гигант с характерной внешностью и свитой в 250 человек, куда входили переводчики, лекари, священники и целая рота охраны, не мог остаться незамеченным. Европейские дворы прекрасно знали, кто такой этот «Петр Михайлов», но подыгрывали царю, соблюдая правила игры.
Путешествие было расписано по минутам. В Голландии, на верфях Ост-Индской компании в Саардаме и Амстердаме, он, как простой плотник, строил фрегат «Святые Апостолы Петр и Павел». Там же он увлекся анатомией, посещая лекции знаменитого профессора Фредерика Рюйша и, по слухам, лично участвуя во вскрытиях. В Англии он провел несколько месяцев, изучая передовые кораблестроительные технологии, осматривал арсенал, Монетный двор, которым тогда заведовал Исаак Ньютон, и даже посетил заседание парламента.
Он встречался с монархами и учеными, инженерами и мастерами. В Дрездене он восхищался знаменитой Кунсткамерой курфюрста Августа Сильного, в Вене вел переговоры с императором Леопольдом I и участвовал в маскарадах. Он впитывал знания и впечатления с ненасытной жадностью. Он нанимал на русскую службу сотни специалистов: корабелов, офицеров, инженеров, врачей. Он закупал инструменты, оружие, навигационные приборы. Это была не просто поездка, а масштабная операция по импорту технологий и мозгов.
Но пока Петр учился и вербовал специалистов, геополитическая обстановка в Европе резко изменилась. Началась борьба за испанское наследство, и европейским монархам стало не до Турции. Главная цель посольства — создание антитурецкого союза — была провалена. Но Петра это, кажется, уже не слишком волновало. Он нашел себе нового, более близкого и понятного врага — Швецию, которая закрывала России выход к Балтийскому морю. Великое посольство было прервано известием о стрелецком бунте в Москве в 1698 году. Петр срочно выехал в Россию. Он возвращался другим человеком, с головой, полной новых идей, и с твердым намерением перекроить свою страну по европейскому образцу. И страна оказалась к этому совершенно не готова.
Возвращение «другого» царя: топор, трубка и новые порядки
Петр ворвался в Москву в августе 1698 года как ураган. Бунт стрельцов был подавлен еще до его приезда, но царь устроил показательный розыск, который превратился в акт устрашения. Сотни стрельцов прошли через суровые дознания, и их судьба была решена самым окончательным образом. Царь, по свидетельствам очевидцев, не остался в стороне от исполнения приговоров, демонстрируя боярам, кто теперь в доме хозяин. Но это было только начало. На следующий день после своего возвращения, на пиру у боярина Шеина, Петр собственноручно схватил ножницы и начал резать бороды своим ошеломленным вельможам.
Борода для русского человека того времени была не просто растительностью на лице. Это был символ православной веры, мужского достоинства, родовой чести. Посягнуть на бороду означало нанести глубочайшее оскорбление. А тут сам царь, помазанник Божий, орудует ножницами, как цирюльник. Это был шок, культурный слом. Для Петра же это был символический акт, демонстрация разрыва со старой, замшелой Русью. Он хотел, чтобы его элита выглядела по-европейски. За брадобритием последовал указ о ношении немецкого платья. Длинные, неудобные боярские кафтаны сменились короткими камзолами, чулками и париками.
Перемены следовали одна за другой, не давая обществу опомниться. В 1699 году Петр ввел новое летоисчисление. Россия, жившая до этого от сотворения мира, перешла на юлианский календарь, как и вся Европа. Празднование Нового года было перенесено с 1 сентября на 1 января. Царь лично регламентировал, как нужно веселиться: украшать дома елками, пускать фейерверки, поздравлять друг друга. Старая Москва не узнавала себя.
Все это сопровождалось кардинальной перестройкой всей жизни. Началась модернизация армии по европейскому образцу, строительство флота, реформа государственного аппарата. Петр основал на болотах новую столицу — Санкт-Петербург, город, чуждый и непонятный русскому духу, с его прямыми проспектами и каменными дворцами. Он ввел гражданский шрифт, заменив громоздкую кириллицу на более простое и удобное начертание букв, приближенное к латинице. Ввел арабские цифры вместо буквенных обозначений.
Личная жизнь царя тоже претерпела изменения. Путь его нелюбимой жены, Евдокии Лопухиной, завершился в монастырской келье, чтобы освободить ему руки. Он все больше времени проводил в Немецкой слободе, устраивая шумные ассамблеи с танцами и обильными возлияниями, где мужчины и женщины должны были общаться на равных, что было немыслимо для домостроевской Руси.
Для современников, особенно для простого народа, все эти перемены выглядели как безумие, как тотальное разрушение привычного мира. Царь, вернувшийся из-за моря, вел себя как иностранец, как завоеватель в собственной стране. Он говорил с немецким акцентом, курил табак, который считался «дьявольским зельем», презирал старые обычаи. Как мог русский православный царь так измениться всего за полтора года? Ответ напрашивался сам собой: это не он. Настоящего царя в «неметчине» сгубили, а вместо него прислали самозванца. Легенда, тлевшая годами, вспыхнула с новой силой, обретя, как казалось, неопровержимые доказательства.
Теории заговора: от стокгольмской девицы до «Железной маски»
Народная фантазия, подогретая страхом и неприятием реформ, начала рождать самые невероятные сюжеты о том, что же на самом деле случилось с «царем-батюшкой» в Европе. Эти «сказки», как их называли историки, передавались из уст в уста, обрастая все новыми подробностями. Одна из самых популярных версий, записанная в начале XVIII века, гласила, что Петр, путешествуя по «немецким землям», попал в «Стекольное царство», то есть в Стокгольм. Там правила некая «девица» (шведская королева), которая решила над русским царем поиздеваться.
Согласно этой легенде, она подвергла его огненному испытанию, а потом бросила в темницу. Спастись ему помог верный стрелец, который занял его место. Но бояре-изменники, бывшие с царем, решили от него избавиться окончательно. Они приготовили для него бочку с острой начинкой и хотели пустить в море. Но и тут стрелец-герой пришел на помощь, заняв место государя в бочке. А настоящего царя якобы спрятали, а в Россию отправили похожего на него немца-самозванца. Этот сюжет, напоминающий народную сказку, был очень популярен, так как объяснял и «немецкие» повадки нового правителя, и его суровость — ведь самозванцу нужно было держать всех в страхе.
Со временем теории становились все сложнее и глобальнее. В XIX веке, а затем и в наше время, конспирологи начали привлекать европейские сюжеты. Появилась версия, что настоящий Петр стал тем самым таинственным узником Бастилии, известным как «Железная маска». Этот человек, чье лицо всегда было скрыто под бархатной (а не железной, как в романе Дюма) маской, действительно содержался во французских тюрьмах в конце XVII — начале XVIII века, и его личность до сих пор остается загадкой. Идея о том, что этим узником был русский царь, а на его место европейские элиты (масоны, иезуиты — нужное подчеркнуть) посадили свою марионетку, показалась многим очень привлекательной. Целью заговора, разумеется, было ослабление и подчинение России.
Другие теоретики пошли еще дальше и заявили, что подмена произошла задолго до Великого посольства. Например, появилась версия, что Петра постигла беда еще в 1691 году во время учений его «потешной армии». Испугавшись народного гнева, верхушка боярства во главе с Лефортом якобы нашла похожего голландского корабельного мастера и посадила его на трон. Эта теория объясняла и страсть «лже-Петра» к кораблестроению, и его плохое знание русских обычаев.
Аргументы у сторонников этих теорий были самые разные, от серьезных до откровенно абсурдных. Они сравнивали портреты Петра «до» и «после» поездки, находя в них массу различий (не учитывая, что за полтора года молодой человек мог просто повзрослеть и измениться, а художники писали по-разному). Они указывали на то, что вернувшийся Петр якобы плохо говорил по-русски и не узнавал родственников. Утверждали, что он не любил все русское и стремился это уничтожить. Его внезапные нервные припадки и судороги на лице тоже трактовались как последствие испытаний, которым подвергся настоящий царь. Каждый факт его биографии, каждая реформа рассматривались под микроскопом в поисках доказательств подмены. Легенда жила своей жизнью, превратившись в мощный антипетровский миф, который оказался на удивление живучим.
Вердикт истории: почерк, свидетели и здравый смысл
Несмотря на всю свою привлекательность для любителей теорий заговора, миф о подмене Петра I не выдерживает столкновения с историческими фактами и элементарной логикой. Официальная наука, опирающаяся на документы, а не на слухи, развенчивает эту легенду по всем пунктам.
Во-первых, свидетели. Вместе с Петром в Великом посольстве участвовало около 250 человек. Из них как минимум 70-80 человек были его ближайшими соратниками, которые знали царя с детства. Это были люди из Посольского приказа, офицеры Преображенского и Семеновского полков, его денщики. Чтобы подменить царя, заговорщикам пришлось бы либо устранить, либо подкупить всю эту огромную свиту. Представить себе заговор такого масштаба, который не оставил бы после себя ни одного документального следа, ни одного свидетельства, просто невозможно. От этих людей остались тысячи документов, писем, отчетов, которые хранятся в архивах и не содержат ни малейшего намека на подмену.
Во-вторых, рукописное наследие. Петр I оставил после себя огромное количество писем, указов, записок, написанных его собственной рукой. В 2022 году Главное управление криминалистики Следственного комитета РФ провело масштабную почерковедческую экспертизу. Криминалисты сравнили автографы Петра, сделанные до, во время и после Великого посольства. Их вывод был однозначным: все подписи и рукописные тексты, сделанные в разные годы, «выполнены одним лицом». Почерк человека уникален, как отпечаток пальца, и подделать его на протяжении десятилетий, сохраняя все индивидуальные особенности, невозможно. Это, пожалуй, самый веский материальный аргумент против теории подмены.
В-третьих, логика перемен. Радикальный характер реформ Петра и его «нерусское» поведение легко объясняются без всякой конспирологии. Он с юности рос в Немецкой слободе, его окружали иностранцы, которые и привили ему интерес к европейской культуре и технологиям. Поездка в Европу лишь укрепила его в мысли, что Россия отстала и нуждается в срочной модернизации. Он был человеком страстным, нетерпеливым и суровым, как и многие правители его эпохи. Он ломал старый уклад не потому, что был «немцем», а потому, что искренне верил, что только так можно спасти страну и сделать ее великой державой. Его реформы не были антинациональными, они были направлены на усиление России.
Как справедливо заметил еще Ключевский, миф о подмене родился из-за того, что Петр разрушил привычный образ царя. Он перестал быть сакральной, далекой фигурой и стал деятельным, доступным, а порой и слишком «земным» правителем. Народный ум, привыкший к одному, не смог принять другое. Легенда о самозванце стала формой народного протеста, попыткой объяснить непонятные и болезненные перемены, найти виновного в разрушении привычного мира. Это был не исторический факт, а социальный миф, отразивший всю глубину потрясения, которое пережила Россия на рубеже XVII-XVIII веков. И в этом качестве он, безусловно, представляет огромный интерес для историков, но не как реальное событие, а как зеркало народной души.