Каличи

Артём уже и не помнил, когда в последний раз просыпался от тишины, а не от мата дневального. В резервном батальоне войсковой части N тишина была товаром штучным, почти забытым. Казарма гудела, как переполненный муравейник: где-то скрипела расшатанная коляска Серёги, где-то хрипел во сне Костян, лишённый кисти. Запах туалета, прелых носок и застарелой человеческой беды въелся в бетонные стены так глубоко, что его не выветрило бы и сквозняком с полигона.
Их собрали здесь — тех, кого война уже перемолола, но тыловая военная машина не решилась выплюнуть окончательно. Человеческий лом, рассортированный по койкам. Серёга-Кувалда, без обеих ног, перетягивал изолентой колёса инвалидной коляски. Костян-Культяпый, с обрубком вместо правой руки, прилаживал на тумбочке алюминиевую кружку — зажатую между культей и щекой, и матерился так витиевато и гулко, что, казалось, сам воздух дрожал от бессильной злобы. Самого Артёма собрали по кускам в госпитале: позвоночник держался на металле и молитвах хирургов, внутренности болели беспрестанно, напоминая о себе при каждом резком движении.
Их не списывали. Их держали в этом чистилище, потому что по бумагам, спущенным из округа, они всё ещё числились резервом, готовым к отправке. И самая лютая, самая кромешная правда этого места состояла в том, что их, безногих и безруких, пытались всеми правдами и неправдами затолкать обратно на линию боевого соприкосновения. Закрыть дыру в приказе, отправить на «мясо» в отчётности.
Был среди них тихий парень по имени Витя. Лицо его цветом напоминало бетонную пыль, что оседала на плацу. С двадцать трётьего года, с самой мясорубки под Работином, он не получил ни копейки боевых. Его тело месило грязь, его позвоночник чувствовал каждый близкий разрыв, его лёгкие забивало гарью, а по документам в это самое время он где-то гулял. В тыловых районах России, в каком-то богом забытом Урюпинске, якобы числясь в отпуске. Какой-то писарь в управлении, не отрывая жирного зада от стула, переставил галочку в электронной ведомости — и человек превратился в фантома. Тело на войне, бумажная душа — в самоволке. Когда Витя пришёл к финансистам, выложив выписки из госпиталя, где даты боевых распоряжений совпадали с тяжёлой контузией, ему ответили с брезгливым равнодушием: «Ты, браток, ошибаешься. Тебя там не было. Ты в пункте постоянной дислокации находился». И это было страшнее любого осколка. Человек был, он страдал, он истекал кровью в окопе, а его бумажный двойник в это время пил чай в тыловом буфете.
Но самым глухим, самым безысходным коридором для Артёма и всех, кто здесь гнил заживо, была военно-врачебная комиссия. Подтверждение категории «В» или «Д» — полное и окончательное списание, снятие с воинского учёта — превратилось в недостижимый мираж. Очередь на ВВК, по слухам из строевой части, уже ушла за горизонт. Люди говорили шёпотом, с каким-то суеверным ужасом, что ближайшее заседание, где их смогут освидетельствовать, сдвинуто аж на двадцать седьмой год. Год ждать в этом предбаннике смерти. Целый год глотать пыль на плацу, ощущая, как искалеченное тело не живёт, а дотягивает срок.
А жить на что-то надо было сейчас. Тем, кто ещё удерживался в штатке, платили от тридцати до сорока тысяч рублей. Для здорового мужика — нищенская подачка, а для израненного, которому нужны лекарства и постоянный уход, — голодный паёк, растянутый на месяц. Те же, кого признали «ограниченно годными» и временно вывели за штат, получали и вовсе копейки — по шестнадцать тысяч, слезинки, а не деньги. Купить на них можно было разве что дешёвых сигарет, чтобы хоть ненадолго заглушить сверлящую боль где-то под рёбрами.
И подработать было нельзя. Физически и уставно невозможно. Артём давно понял эту нехитрую, но безжалостную арифметику: ежедневно, с одним выходным и праздниками, с восьми утра до восемнадцати ноль-ноль ты привязан к части. Построения, осмотры, бессмысленная хозработа, уборка территории, которую вчера уже убирали. Ты не можешь отлучиться, не имеешь права исчезнуть. Какие тут подработки? Кто наймёт человека, который даже на час не волен вырваться за КПП? Нельзя пойти разгружать вагоны, нельзя встать к станку. Ты цепной пёс, посаженный на короткий поводок у армейской конуры, пока твоя семья там, на гражданке, перебивается с хлеба на воду.
Семью они не видели месяцами. Супруга плакала в трубку по вечерам, дети задавали вопросы, на которые у Артёма не было ответов. Дочка выросла за эти месяцы, а он, находясь физически в ста километрах от дома, словно обитал на другой планете. Каждый день, с восьми до шести, ты торчишь в части — не на фронте, не в атаке, а в этой душной казарменной клетке, где единственный враг — это календарь и равнодушные офицеры. Чтобы просто попасть домой, чтобы обнять жену и увидеть ребёнка, нужен отпуск. А он, как правило, был скорым лишь на словах.
И Артём, лёжа без сна в душном кубрике, глядя в облупившийся потолок, всё яснее осознавал эту простую, как висельная петля, механику. Их мариновали здесь специально. Ждали, пока кто-то сорвётся, сопьётся от безысходности, ударит офицера своей единственной рукой и сядет в дисциплинарный батальон. Тогда можно списать по статье, лишив всех страховых выплат за боевое ранение. Ждали, пока очередной тромб в искалеченном теле сам сделает своё чёрное дело, и человека просто стянут в морг — без лишней волокиты, без выплат, без ответственности. Их вычёркивали из жизни медленно, расчетливо, со знанием дела.
Артём садился на койке, смотрел на Витю, который так и застыл у окна, глядя в одну точку, и понимал: это взгляд человека, от которого бумажная правда навсегда отсекла правду настоящую. В этой войне можно было уцелеть под пулями, но погибнуть в пункте постоянной дислокации части. И в этой тишине, пропитанной болью и ожиданием, была своя, страшная, фронтовая проза. Проза людей, которых превратили в калек дважды — сначала на поле боя, а потом в канцелярии.