автобиография

Морфий в чернилах
Был 2016 год. Я пришел со школы, и мы с матерью поехали к зубному врачу. Я боялся, но ничего мне не обещали, чтобы сгладить страх. Я уже сидел на стуле и смотрел в эту ослепительную лампу. Не желаю описывать пережитое, но было неприятно. Сеанс был закончен, я сидел с сухой ватой во рту. Тампон, до того ужасный и неприятный, что я хотел его выплюнуть. Тогда я впервые почувствовал себя странно. Не помню, как мы ехали, помню, как мы зашли в квартиру. Тогда я почувствовал некое отключение от тела: я видел себя со стороны, я был счетчиком на стене. Я разувался. Неужели мое тело кто-то занял? Дальше я сидел, ел, не задумываясь о произошедшем. Я был ребенком. Дальше было лето, друзья и «игры», которые были постыдны и не должны были быть. Первая проба сигарет. Мы прятались за гаражами и поджигали бычки, а после просто гуляли — невинно и беззаботно.
Прошло несколько месяцев. Мой дядя, приехав к нам, предложил маме съездить в Астрахань к родственникам, а именно к маминой сестре. Я загорелся этой идеей, но в душе было неспокойно. Я часто плакал. Первый день августа, мы выехали в Тюмень на машине, заезжая в столовые. В одной из них я пролил на себя горячий шоколад. Это было ужасно, мама злилась. Я плакал. Я до сих пор помню липкость пальцев и легкий ожог на руке. После мы снова выехали, с нами была еще дочь моего дяди, Лиза. Тогда ко мне впервые пришли мысли о смерти. Мы были в Тюмени, я выставил в свой аккаунт: «собрали чемоданы». Мой стыд нарос тогда, когда я случайно увидел, как моя кузина справляла нужду. На меня накричали, и я задумался: «Если умру, они полюбят меня!»
После двух дней в поезде мы приехали в Астрахань. «Не было еще такого дня, что не казался мне плохим», — сказал я с той взрослостью, свойственной всем детям. Это все исповедь? Исповедь ничтожного ребенка? Нас забрали родственники. Они были с такой внутренней пустотой, что всё мне казалось вокруг чужим, особенно когда сказали: «За воздух скоро платить будем». Это было неким предостережением. Мы приехали к хутору опустошенному и песочному. Мне не понравилась их летняя кухня, где были лягушки. Мы смотрели американские мультики. Было плохо, и я не знал, будет ли будущее. Мы праздновали день рождения какой-то собаки. Мы съездили в город, в церковь. Игра в «Пять ночей с Фредди», которая меня напугала. Я не знал ничего, но весь мир словно наказывал меня. Я заболел, когда заметил, что у меня двоится в глазах. Мама тогда не отреагировала серьезно. Но потом, когда температура поднялась до 39 и я не смог спать... О, как это было ужасно.
На следующий день мы поехали к доктору. «Нам через несколько дней ехать домой на поезде, справится ли он?» — спросила мама. Тогда врач сказала, что можно. И вот мы уже бежим к поезду, но у меня падает кепка, и я возвращаюсь ее поднять. Я еду в поезде, глотаю сок, задыхаюсь. «Мама… мне страшно», — твердил я. Маме было страшно. Ночью у меня началось запрокидывание головы и температура 40. Была вызвана скорая, и нас сняли в Сызрани. Каталки. Я кричу. Мне колят морфий, мне страшно, зову маму. «Не ори, она не придет», — сказала женщина-врач, когда я в беспамятстве кричал. Я засыпал. Кома. Я вышел из нее через семь дней. Мозг был поражен. Я не знал где я, помнил лишь хорошее — вероятно, из-за опиоидов, которые мне кололи. Я не мог двигаться. Приходили родители. Папа приехал за 2000 километров на «Волге» с моим 16-летним братом».
Родители приходили часто, а ночью мне было страшно — казалось, я всё еще еду на поезде, а в двери стоит какой-то чудик. Позже я узнал, что это был врач.
Я помню момент, когда прошло несколько недель: я лежал, и мне совали в рот железяку. Мне было настолько неприятно, что хотелось умереть. На следующий месяц я ехал с родителями на «Волге» обратно домой». После, когда мне исполнилось шестнадцать, я начал замечать мир по-другому. Я стал писать, и это стало моим морфием, который помог мне вылезти из проблем .Мой "морфий" теперь не в шприце, а в чернилах. Я больше не счетчик на стене — я тот, кто ведет этот счет».