Птичьи лапы, пустой кувшин

Тяжёлый молот бьёт о наковальню,
Летят наружу искры из тепла.
А за порогом, в сырости подвальной,
Сгустилась ночь, и тень её легла.

Кузнец Гордей не смотрит на дорогу,
Он помнит ночь и лёд родного тела.
Жена в бреду молилась громко Богу,
А дочка безымянной леденела.

Бежал в испуге — спрятался у горна
И бил по стали, заглушая крик.
И без креста… И тьма забрала скорбно
Родную дочку в тот же самый миг.

Промчались годы. Жители в тревоге —
В лесной глуши ночами кто-то пел…
Терялись люди на пустой дороге,
И сохли трупы, побелев как мел.

Гордей дрожит, объятый древним страхом,
Но тень вины сильнее гонит в ночь.
И жизнь свою готов развеять прахом,
И причитает, чтоб увидеть дочь.

Шаги легки. У старого погоста
Пылит дорога, холодом дыша.
Идёт дитя — по виду кроха, просто
В ней замерла покойная душа.

В руках худых — кувшин из глины прелой,
Сухой кувшин, звенящий пустотой.
«Налей, прохожий, молока! — шумела, —
Делись же каплей, путник непростой!»

Откажешь ей — взлетит воронья стая,
Склюёт до кости, плоть твою губя.
А согласишься — кровь твоя густая
Напоит духа, погубив тебя.

Намокло платье из поскони серой,
Из-под подола — когти птичьих лап.
Гордей дитя казнил неправой верой...
Своей вины кузнец отныне раб.

Достал из пазухи клинок кузнечный,
Вспорол запястье, укрощая дрожь.
По жилам лился этот долг извечный —
И окропил металл калёный нож.

Померк рассудок в этой тьме могильной,
Гордею мнится: когти прочь ушли,
И саван стал рубахой крестильной,
И детские ладошки из земли…

Навстречу чуду, позабыв про раны,
Кузнец шепнул: «Малуша, ангел мой…»
Но духу Нави чужды все обманы,
И обернулся облик жуткой тьмой.

Сорвался клёкот, и кувшин из глины
Разбился в прах под этот дикий вой.
Вспороли когти грудь до середины,
Но он стоял, даруя сок живой.

За кузнецом следили из бурьяна.
В селе узнали, кто виновник бед.
Хмельной могильщик вышел из тумана
И разгадал безумия секрет.

Бежал в корчму за горькою наградой,
Из трусов стадо сбилось у ворот.
Жестокой мести вместе были рады —
И разрастался этот пьяный сброд!

Пошла толпа с безжалостным оскалом,
Врубая вилы в обветшалый брус.
В угаре пьяном кузню обступала,
И брёвна пали под ужасный хруст.

В ловушке огненной, в предсмертном стоне
Кузнец кричал, не чуя рук и ног.
Услышав крик отца, на дальнем склоне
Ворвалась Навь на огненный порог.

Взметнулся клёкот над толпою рьяной,
Полёт когтей кромсал ночную мглу.
Метались тени в полосе багряной,
И сброд хрипел, распластанный в золу.

Ревела сталь, и стены кузни пали,
Пылал пожар, деревню леденя.
Но оберег сковали эти дали,
И дочку вырвал мастер из огня.

Искуплен грех был в пламени суровом,
Оковы пали полуночной стужи.
Ушли вдвоём в сиянии пунцовом —
Замкнулся круг, и спасены их души.