Леммы, сначала записываю потом начинаю думать

Я и сам сначала записываю,
потом начинаю думать...

на других наблюдаю
фатальные механизмы
своей неустойчивости
утраты памяти
и внимания
опасную близость хаоса

в этом соревновании
не стоит искать победы
радоваться нечему
возможно годится смирение

http://stihi.ru/2025/02/20/1717

Наконец-то отозвался Станислав Лем из своего Высокого Замка - так вот где были наши ключи от каюты! Никогда бы не рискнул доставать! В кавычках здесь цитаты из его автобиографии, похоже, что иные детские шуточки он продолжает вытворять и с нами на станции Солярис-3:

"Писать я научился в четыре года, однако ничего особо сенсационного этим путем сообщить не мог. Первое письмо, которое я написал отцу из Сколы, куда поехал с мамой, было лаконичным; в нем сообщалось о том, что я по собственной инициативе искупался в настоящем деревенском клозете с дыркой в доске. Я, правда, не стал сообщать, что в ту же дыру выбросил все ключи нашего хозяина - доктора. Впрочем, авторство этого поступка было спорным, потому что в то время со мной был один местный житель, мой ровесник, и установить, У кого были ключи в последний раз, не удалось. С их вылавливанием была масса хлопот."

Пожалуй, стоит помыть ключи с порошком, а лучше во влажной стружке от хозяйственного мыла на сутки оставить. Час от часу не легче.

"Насколько же мне легче рассказывать о предметах раннего детства, нежели о людях! Но, если так можно выразиться, лишь предметы были в то время со мной искренни. Они отдавались мне полностью, ничего не утаивая; это относится и к тем, которые - отданные на мою милость - я уничтожал, равно как и к тем, с которыми я ничего не мог поделать."

Может быть потому и мы все, не только полностью контролируемый пани Солярис пан Станислав Лем, так рьяно уничтожаем все предметы прошлого? Особенно если на них остался запах ледникового периода:

"Я также помню, как напугал дядю, когда зимой во время каникул в Татарове неожиданно влез под паровоз, чтобы срочно отломить свисающую с цилиндра ледяную сосульку. Я ужасно боялся, что поезд тронется и отрежет мне ноги, но, видимо, эта сосулька была мне чрезвычайно нужна. Может, это было то, что психологи именуют 'вынужденное действие', что то вроде навязчивой идеи?"

По-моему у него навязчивая идея из Высокого Замка рассказывать о своих якобы человеческих проступках, с тем, чтобы скрыть истинную миссию Созидателя - а ведь созиданию всегда предшествует разрушение! Да, кто так не делал, бросьте в меня камень:

"Я ломал все игрушки. Быть может, наиболее позорным моим поступком была поломка отличнейшей маленькой шарманки, блестящей деревянной коробочки, в которой под стеклышком вертелись золотистые зубчатые колесики, вращающие золотистый же бронзовый валик с иголками, так что возникали хрустальные мелодийки. В середине ночи я встал, видимо решившись заранее, потому что, почти не задумываясь, поднял стеклянную крышечку и напрудонил внутрь. Позже я так и не сумел объяснить обеспокоенным домашним мотивы этого нигилистического акта. Какой-нибудь фрейдист наверняка подыскал бы для меня соответствующий звучный термин. Во всяком случае, о том, что шарманочка умолкла, я сожалел, пожалуй, не менее искренне, чем какой-нибудь извращенный убийца о своей свежей жертве."

С позиций океана Солярис наполнение музыкальной шкатулки собственной жидкостью есть процесс естественный. Любой, кто когда-нибудь тонул на корабле, это видел, а кто и сам наполнялся окружающей средой.

"Увы, это не было действием единичным. У меня был маленький мельник, который, после того как его заводили, вносил мешочек с мукой на верх лестницы, в амбар, спускался за следующим, опять его вносил, и так до бесконечности, потому что сброшенные в амбар мешочки тем временем съезжали на самый низ лестницы. Был у меня водолаз в скафандре, заточенный в пробирку с резиновой мембраной. Когда эту мембрану нажимали, он погружался в воду. (Да это снова знакомая жидкостная среда!) Были у меня клюющие птички, вертящиеся карусели, гоночные автомобили, кувыркающиеся куклы - и все это я безжалостно потрошил, извлекая из под блестящих красок колесики и пружинки. (Так вот где надо искать кукушку от часов «Thalavattam»!) Волшебный фонарь фирмы Патэ с французским эмалированным петушком на стенке мне пришлось обрабатывать тяжелым молотком, и толстые линзы объектива долго сопротивлялись его ударам. Жил во мне какой то бездумный, отвратительный демон разрушения и порчи; не знаю, откуда он взялся, так же как не знаю, что с ним сталось позже."

...Баал отвечал из Начала начал:
- А если отсутствует боль, тебе соответствует ноль.

Да, но всё-таки первым человекоподобным проявлением из лона пани Солярис был огромный ребенок, может это просто пан Станислав Лем из Высокого Замка ему дополнительные свои живые черты добавляет?

"Ребенок, которым я был, интересует меня, а одновременно и беспокоит. Правда, я не убивал никого, кроме кукол и граммофонов, но при этом следует учесть, что я был физически слабым и опасался репрессий со стороны взрослых."

Да, опять недоговорённость, а ведь уже в 70-е в последних кадрах фильма Кубрика ребёнок своими большими голубыми глазами безжалостно смотрит на зрителя под музыку симфонии «Так говорил Заратустра» Рихарда Штрауса, знаменуя собой рождение ницшеанского «сверхчеловека», преодолевшего все слишком земные (обезьяньи) недостатки. А это для вас - вчера, или завтра?

"... в течение многих лет величайшие трудности для меня составляли попытки различить смысл таких понятий, как "завтра" и "вчера". Признаюсь - об этом я еще ни разу не говорил, - что оба эти понятия я достаточно долго помещал в пространстве. Я считал, что "завтра" располагается над потолком, как бы на следующем этаже, и опускается на нижний уровень ночью, когда все спят."

Мир мой тверд и весом.
Мир мой тяжестью тверди обилен.
Мир мой водами тихими светел и бурей велик.

Где-то там Божий Дом.
Где-то там я почти что всесилен.
Где-то там мне известен сердец лепетаний язык.

Здесь по букве ищу.
Здесь по капельке дождик рисую.
Здесь по жизни иду и не знаю - куда и зачем.

Там печаль возмещу.
Там часок постою одесную.
Там досточно места и близким, и дальним, и всем.

И опять повторюсь.
И опять буду глупым ребенком.
И опять буду взрослых учить детской ласки просить.

И опять будет грусть.
И обрывочна память за гранию тонкой
И желание мощное всё-таки ЗДЕСЬ научиться любить

А не там, где завтра...

"Уходил спать в девятом часу вечера. Зато вставал в третьем или четвёртом часу утра."