К поэзии. Адам Нарушевич

Адам Нарушевич
К ПОЭЗИИ
(Do Poezyi, 1771)
Перевод с польского и литературный анализ
Даниил Лазько
Туапсе
11 июня 2026 г.
;
К ПОЭЗИИ
Адам Нарушевич · перевод Даниила Лазько
О дева из прекраснейших, богов святое чадо,
с небес тоскливым посланная сердцам в отраду!
Не отврати, молю тебя, приветливого взора,—
твоим я даром жив, из твоего я сбора
взял этот дар, что в свой пастуший круг приемлет
меня премудрый Пан, что этим рощам внемлет;
и, скорбным мыслям дав хотя бы каплю мира,
склоняет слух к моей напевной сельской лире.

Ты, в дни, когда ещё народ простую жизнь изведал,
в пастушеском шалаше впервые свет приметил.
Дал мир с любовью жизнь тебе, цветок — твои пелёнки,
и колыбель качал тебе ветрок крылато-звонкий.
Тебя под лавровым кустом невинность млечно-белой
божественным из пчёлок мёдом золотым кормила;
свой нежный голос приучив к напевам столь приятным,
какими полнят слух лесных певцов-соловушек рати.

Так, разливая по лугам и рощам прелесть сладко,
ты первый свой явила дар среди простых крестьянок,
что, летней жгучею порой неся зной нестерпимый,
труды тяжёлые свои дарами услаждали.
Твоим трудом усталый пахарь, став за плугом твёрдо,
хвалил Цереру тучную напевом сельским гордо.
Твоим же примером и пастушки, вдохновенья полны,
плели простые рифмы, вслед бредя за стадом сонным.

Потом тебя премудрость, взяв на крылья от земли,
на тенистом высоко поставила Геликоне.
Там научила истокам всех вещей: как, право,
кроится круглый шар земной на образ четверакий;
как грузная земля осела дном глубоким,
а на неё текучим стеклом вода легла широко,
взлетел в высоты воздух, огонь — ещё летучей;
как лёгким — то одно, а то — круговращенью учит.

Зачем плоды даёт нам осень, цвет любезен вёсне,
хлеба — для лета, печь убогой хаты — стуже грозной?
Кто ветры оперил в крыла, что нигде не станут,
кто молнии калёные ощерил смертью ярой?
Откуда в тучах вьются те змейки золотые,
где реки знают свой предел, где их ключи живые?
Откуда бледный льётся свет с лица луны блужданья,
откуда солнца жгучий жар, светильник упованья?

Зачем те золотые в небе светят нам лампады:
одни, неспешно вдаль бредя, в ленивый край уходят;
другие быстрым кругом свой стремительный путь чертят;
иные ж кочевые племена пугают гривой змейной?
Чем сталось так, что море то вздымает гневно волны,
то мёртвым гладким хрусталём, примёрзнув, дремлет полно?
И прочие невиданной природы все виденья
в порядке описав, она вложила в память пенье.

Та ж наставница тебя, не лживая, учила
тому, что человека и великим, и премудрым чинит:
что ни порода знатная, ни золота избыток,—
а выше всех сокровищ есть достоинство — пребыток.
Чем царства восстают и чем народы славны зреют,
откуда им жестокий вред и раны, что не сшить им?
Что есть свобода истинная, и как она безобразно
губит отчизну бедную, сорвавшись с уз бессвязно.

«Придёт,— рекла,— тот час, любимая моя ты дочерь,
когда пеласги грубые на песнь твою сберутся;
когда, покинув норы и заросшие дубравы,
возьмут лицу разумному приличные уставы.
И ты напишешь им законы превосходно,
и грады, и устроишь им свободные народы.
Но те, доколь счастливы и соседям грозны будут,
пока распутство к распрям места уступить не нудит.

Пока гордыня дерзкая и любовь к корысти личной
не озверит на кровь свою клинки, что жаждой дышат;
и в общую утробу (кто тому поверить сможет?)
в кузнях братских кованный свой дрот не вгонит, гложа.
Отсюда кровь при Левктрах и жестокие погони,
свободы греческой конец последний при Хероне
настанут неминуемо; а что за тем случится —
один лукавый Филипп на спины их садится.

Но прежде, чем чужих вкусят они оков на вые,
своеволье тысячу тиранов дома наплодит им!
И те, друг против друга яростно вздымая стали,
себя и чернь обманутую в общей бездне свалят.
Ведь как не столь уж скоро человек простится с жизнью,
когда нанёс ему лишь рану мелкий нож порезом;
как если тёмный недуг, слепым копаясь следом,
неисцелимым ядом поит хрупкие утробы:

так домовитые раздоры и грызня лихая
скорей погубят край, чем недруг злобный из-за края.
О, сколь убытков чувств бесчувствие приносит краю,
когда способной молодёжи в нём не обучают;
а время праздно растеряв средь вздора и забавы,
потом правят отчизной спесью, а не разумом здравым».

Таким её тайнам обучив, она велела,
чтоб, слух лаская пеньем, ты сердца людей умела
исправить. Вот, взамен свирели и убогой дудки,
дала из кости слоновой бард злато-гулкострунный;
с которым ты однажды, нисходя с горы высокой,
искусными перстами струны трогая глубоко,—
сбегалось всё живое на чудесные напевы,
из дуплов, дряхлых старостью, мужичьё чёрное, без неги.

И, слушая твою песнь, дикие, жестокосердны,
смягчали грубые сердца твоей чарующей лютней.
Сама бесформенная глыба пустынь глухих немотных
брала обличья разные, обличья правдоподобны:
то в столбы свивалась, то в изваянья хитро-стройны,
вскакала в крепкие твердыни и в чертоги просторны.
Дивился облик их немой: лев из берлоги выбегал,
медведь внимал, и волк у ног задумчиво возлегал;

стихали бешеные ветры; и на сладкое то пенье
стремнины быстрые, казалось, к истокам шли в смятенье.
Немного, правда, проку — вмиг из мыслей всё уходит,
коль вымысел в приятный лик его не приоденет;
и не сумеет на уме упорство сокрушить он,
коль прежде сердца самого себе он не залучит.
Мы многое судим чувствами: вотще в надменны уши
вонзает резкий философ свои науки сушью.

Мы хорошо то познаём, что нам вредит; и всё же,
иначе мысля, на земле живём совсем иначе.
Твоей, певица сладкая, непостижимой власти
вручил Господь неторные людских сердец заплёты.
С твоей раздачи те дивные соки истекают,
что нам и горечь горьких бед, и саму смерть смягчают.
Ты разум наполняешь несказанною усладой,
твои волшебны струны прочь чёрную тоску гонят.

Ты правде путь торишь, ведя её хитро и тонко,
и розами умеешь скрыть терновник острый колкий;
так что обманутый, твоим напевам в угожденье,
любит то, что гневает, жаждет то, что в боль приводит.
А коль желанье славное доблестно сердце тронет —
для родины почёта не жалеть души во гробе,—
ты воинов ведёшь промеж рядов в доспехах бранных,
среди тревоги делая их души невозбранно ясны.

Едва меонской трубы грозная медь зазвенит вдруг,—
там страху места нет уже, и смерть им не испугнет.
И пусть валятся грады каменные градом,
блистают частые мечи и копья остры сталью;
убийство злое в чёрной мгле по воздуху летает
и облечённые в железо эскадроны выметает,—
берёт верх слава, и венки, что вечно не увянут,
которыми ты юношей увенчиваешь бранных,

и, не давая им в толпе бесславно жизнь окончить,
везёшь на золотых упряжках к вечной их святыне.
Как много витязей легло беспамятливым сном,
которых ты не предала потомкам в род грядущий!
Никто о них не помнит: ведь завистливая разом
смерть, как и кости, стёрла имя их холодным камнем.
Но хоть и по кончине жизни вовсе не теряют
в твоих устах — Фукидида ли, Геродота ли скрижалях,—

кто столь нечуток, чтобы он не ощутил различья
меж пресмыкающимся гадом и орлицы мощным взлётом?
Те еле по ленивой по земле себя влачат,
а ты пронзаешь облака крылами быстролётно;
где, воспевая милых, досягаешь так, как надо:
подошвой — низких пропастей, а маковкой — небесной.
Ты счастливей тех мудрецов-пустоплётов важных,
что школярам талдычат Платоновы уставы:

они стоят за дверью где-то в челядинном круге,
а ты премудрого царя за пиршеством имеешь,
что на тебя, в славянский скромный твой наряд презренну,
с ясного престола кинуть соизволил око панско:
и учреждает Парнас тебе на отчем поле,
чтоб ты ни Тибру не завидовала, ни уж Сене.
За что ты имя и его благие пожеланья
предай не стираемой годами никогда же памяти,—

поставь же рядом тех царей, по милости которых
в учёных и премудрых мужах изобильна стала отчизна.
;
ЛИТЕРАТУРНЫЙ АНАЛИЗ
«К Поэзии» (Do Poezyi, 1771) Адама Нарушевича — одно из программных произведений польского позднего барокко и раннего Просвещения. Помещённое среди «Сельских песен» (Sielanki), оно соединяет идиллический зачин с торжественной одой и развёрнутым нравственно-политическим поучением. Перед нами не пастушеская безделица, а настоящий гимн Музе — но Музе государственной, цивилизующей, той, что выводит человека из «заросших дубрав» к закону, городу и свободному обществу.
Стих оригинала — польский тринадцатисложник (7+6) с парной рифмовкой, классический размер торжественной речи XVIII века. В переводе сохранена эта метрическая основа и парная рифма, а также строфическое членение оригинала, чтобы передать движение мысли: от мифа о рождении Поэзии — через космологическое и нравственное поучение — к её власти над сердцем, бессмертию славы и финальному обращению к королю-покровителю.
Зачин: молитва и дар
Ода открывается обращением-молитвой: Поэзия — «богов святое чадо», посланное «тоскливым сердцам в отраду». Поэт сразу определяет себя как одарённого, а не как творца: «твоим я даром жив». Это смиренная поза пастушка, принятого «в круг» премудрым Паном — образ, удерживающий идиллическую рамку сборника. Уже здесь задан двойной регистр: личная благодарность и высокая теология искусства.
Миф о рождении: пастушеская колыбель
Нарушевич выстраивает генеалогию Поэзии в духе ренессансной мифопоэтики: она рождается в пастушеском шалаше, вскормлена «золотым мёдом» невинности под лавровым кустом, её колыбель качает ветер. Искусство начинается среди простых людей, среди жнецов и пастухов, услаждающих труд песней. Это важный демократический жест: высокое рождается из низкого, из самой земли и труда.
Восхождение на Геликон: космология
Затем «премудрость» возносит Поэзию на Геликон, и идиллия сменяется дидактическим космосом. Следует каскад риторических вопросов о устройстве мира — четыре стихии, форма земли, смена времён года, природа молний, движение светил, приливы. Это типичная для эпохи поэтическая энциклопедия: Поэзия мыслится как хранительница знания о природе, как память человечества о порядке вещей.
Нравственно-политическое ядро
Центр оды — поучение о том, что делает человека и народ великими. Не знатность и не золото, а добродетель (cnota) — «выше всех сокровищ». Отсюда Нарушевич переходит к политической истории: пророчество Мудрости о судьбе Греции. Раздор, своеволие, «любовь к корысти личной» (milosc prywaty) губят государство вернее внешнего врага. Левктры, Херонея, Филипп Македонский — исторические примеры внутреннего разложения. Для польского читателя 1771 года, в канун первого раздела Речи Посполитой, это звучало как прямое предостережение: внутренняя анархия страшнее соседей.
Орфический мотив: сила гармонии
Дав Поэзии «злато-гулкострунный бард», Мудрость наделяет её орфической властью. Дикие люди смягчают сердца, камни сами складываются в твердыни и чертоги (мотив Амфиона), звери внемлют, ветры стихают, реки поворачивают вспять. Здесь Поэзия — цивилизующая сила: она строит города и государства не законом, а гармонией, действуя на чувство там, где «резкий философ» бессилен своей сухой наукой.
Психология воздействия
Один из тончайших фрагментов — рассуждение о том, что разум без чувства бессилен: истину надо «одеть в приятный лик», прикрыть терновник розами. Поэзия побеждает там, где философия только поучает. Она «слаще делает» горечь бед и саму смерть, ведёт воинов сквозь страх, делая «души ясными» среди битвы. Это просвещенческая теория искусства как нравственного двигателя: эстетическое служит этическому.
Бессмертие славы
Кульминация — тема поэтического бессмертия. Поэзия спасает героев от забвения: безымянные витязи стёрты «холодным камнем» смерти, но воспетые живут «в скрижалях Фукидида и Геродота». Противопоставление орлицы и пресмыкающегося гада — образ возвышения поэтического слова над тленом. Здесь Нарушевич следует горацианско-овидиевой традиции (exegi monumentum).
Финал: Поэзия и король
Ода завершается актуальным панегириком: «премудрый царь» (Станислав Август Понятовский) сажает Поэзию за свой стол, тогда как она прежде стояла «за дверью» в небрежении. Король «учреждает Парнас на отчем поле» — то есть покровительствует национальной литературе, чтобы польская Муза не завидовала «ни Тибру, ни Сене» (Риму и Парижу). Это прямая благодарность монарху-меценату и манифест культурной независимости Польши накануне катастрофы разделов.
О переводе
Перевод стремится сохранить три вещи: тринадцатисложник с цезурой и парную рифму как звуковой каркас оды; строфическое членение, удерживающее логику развёртывания темы; и стилистическую двусоставность оригинала — сплав барочной пышности (сложные эпитеты, перечисления, мифологизм) с просвещенческой ясностью мысли. Архаизирующая лексика («чадо», «вотще», «выя», «панско») введена сознательно: она передаёт временную дистанцию и торжественный регистр польского XVIII века, не превращая текст в стилизованную бутафорию. Там, где польский синтаксис допускает инверсию ради рифмы, перевод следует за оригиналом, поскольку сама эта «видимая рука ритора» — часть поэтики Нарушевича.
;
ИСТОРИКО-БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА
Адам Тадеуш Нарушевич (1733–1796) — польский поэт, историк, переводчик и церковный деятель, епископ луцкий и смоленский, один из виднейших литераторов эпохи Станислава Августа Понятовского. Иезуит по образованию, он стал ключевой фигурой польского классицизма и Просвещения, придворным историографом короля и автором монументальной «Истории польского народа».
Ода «К Поэзии» написана в 1771 году и опубликована в журнале «Zabawy Przyjemne i Pozyteczne» (т. III, с. 383–394) — рупоре просвещённого кружка, собиравшегося вокруг короля на знаменитых «четверговых обедах». Дата значима: до первого раздела Речи Посполитой оставался год. Политические предостережения оды — о гибельности внутренней анархии, своеволия магнатов и «любви к корысти» — читаются как прямая реакция на кризис государства.
Финальное обращение к королю не случайно: Станислав Август был деятельным меценатом, и Нарушевич прославляет его как покровителя, «учреждающего Парнас на отчем поле». Так личная благодарность поэта перерастает в программу национальной культуры — самодостаточной, не подражательной по отношению к Риму и Франции, способной встать вровень с великими традициями.


Оригинал.

(Польский текст приведен без диакритических знаков в связи с техническими ограничениями платформы)

Do Poezyi
Wybor poezyj
Sielanki
Adam Naruszewicz

XV. Do Poezyi.

O panno najpiekniejsza[1], prawy bogow plodzie,
Dana z niebios tesklivym sercom ku ochlodzie!
Nie spuszczaj ze mnie, prosze, laskawej zrenicy,
Twoim ja darem zyje, z twoich lask skarbnicy

Wzialem ten upominek, ze mie w poczet kladnie
Swych pastuszkow Pan madry, co w tych lasach wladnie.
I dajac utroskanym myslom kes ulzenia,
Sklada ucho laskawe na me wiejskie pienia.

Ty s kiedy prosty jeszcze wiedli zywot ludzie,
W pasterskiej pierwsze swiatlo obaczyla budzie.
Pokoj ci dal z miloscia zycie, kwiat pieluchy,
A kolebke kolysal wietrzyk skrzydloruchy.
Ciebie biala niewinnosc pod wawrzynnym krzakiem
Boskim z pszczolki zlotemi karmila przysmakiem;
Uginajac pieszczony glos do lubych piesni,
Jakiemi uszy poja slowiczkowie lesni.
Wiec rozwodzac po smugach i gajach wdziek slodki,
Pierwszys swej sztuki dala dowod miedzy kmiotki,
Ktorzy letniej pozogi bystre znoszac skwary,
Ciezkie znoje milymi osladzali dary.
Twoim dzielem u pluga oracz spracowany,
Wielbil zyzna Cerere wiejskiemi padwany.
Twoim i pastuszkowie natchnieni przykladem,
Wiazali proste rymy, chodzac za swym stadem.
Potym cie madrosc wziowszy na swe skrzydla z ziemie,
Na cienistym wysoko postawila Hemie.
Tam zuczyla poczatkow wszystkich rzeczy: jako
Swiat sie kroi okragly na postac czworaka;
Jako leniwa ziemia niski grunt osiadla,
A na niej sie ciekacym szklem woda ukladla,
Powietrze w gore poszlo, ogien wyzej lotny;
Jako jedno jest lekkie, a drugi obrotny.
Czemu jesien owoce, wiosna lubi kwiaty,
Lato zboze, a zima komin gnusnej chaty?
Kto wichry poupierzal w skrzydla niestanowne,
Kto nasrozyl smierciami pioruny hartowne?
Skad sie roja po chmurach blyskotne wezyki,
Gdzie swe rzeki granice, gdzie maja poniki?
Skad bierze blade swiatlo bledna twarz miesieczna,
Skad plomien wszystkotrawny slonca, lampa wdzieczna?
Czemu-to zlote blyszczac po niebie kagance,
Jedne sie, z wolna biegac, w gnusne wija krance;
Drugie wartkim zakolem bystre kregi tocza;
Inne ploche narody grzywa trwoza smocza?
Czym sie dzieje, ze morze raz swe welny jezy,
Drugi martwym krysztalem przymuskane lezy?

I inne niezbadanEj natury widziadla
Porzadkiem opisujac, na pamieci kladla.

Taz ciebie nauczyla nieplonna mistrzyni,
Co czlowieka i wielkim i co madrym czyni:
Ze ani zacnosc rodu, ani wiele zlota,
Ale nad wszystkie skarby szacowniejsza cnota.
Czym panstwa powstaja i zacne narody,
Skad biora srogie szwanki i niewrotne szkody?
Co jest prawdziwa wolnosc, a jako szkaradnie
Burzy nedzna ojczyzne, gdy z kluby wypadnie?
Przyjdzie (mowila) czas ten, ukochana coro!
Gdy sie grube Pelasgi na twe piesni zbiora;
Gdy lochy opusciwszy i zarosle gaje,
Wezma twarzom rozumnym zwykle obyczaje.
A ty im i napiszesz prawa wysmienite,
I miasta, i zalozysz rzeczypospolite.
Lecz te dotad szczesliwe i grozne sasiadom
Beda, poki rozpusta nie da miejsca zwadom.
Poki harda niekarnosc i milosc prywaty
Nie zbestwi na krew wlasna spragnione bulaty;
I do spolnych wnetrznosci (ktOz temu uwierzy?)
W bratnich bite kuzniacach groty nie wymierzy.
Stad owe krwawe Leuktry i okrutne gony,
Cios ostatni wolnosci greckiej u Cherony,
Nastapia niepochybnie: a co za tym bedzie,
Jeden im chytry Filip na grzbietach usiedzie,
Lecz nim skosztuja obcych na karku kajdanow,
Tysiac w domu naplodzi swawola tyranow!
Ktorzy zazartej na sie dobywajac broni,
Siebie i gmin zwiedziony w jednej zgnebia toni.
Bo jako nie tak rychlo czlowiek zycia strada,
Kiedy mu plytki szarpak cieta rane zada;
Jako gdy ciemna niemoc slepym ryjac sladem,
Niezleczonym napawa watle trzewa jadem:
Tak domowe rozterki i zajadle zwady
Predzej zniszcza kraj, nizli zawisne sas iady.
O jakie straty narod nieczulosc przywodzi,
Gdy zdolnego cwiczenia w nim nie biora mlodzi;
A czas marnie styrawszy miedzy fraszek tlumem,
Rzadza potym ojczyzna pycha, nie rozumem.

Takowych nauczywszy tajemnic, kazala,
Bys uszy lechcac pieniem, serca prostowala.

Wiec juz miasto piszczalki i wiejskiej fujary
Dala-c z kosci sloniowej bardon zlotogwary;
Z ktorym kiedys juz na dol powracala z gory,
Drazniac bieglemi palcy odpowiedne sznury;
Zbiegalo sie co zywo na odglosy cudne,
Z wyprochnialych staroscia debow chlopstwo brudne;
A sluchajac twych piesni dzicy i okrutni,
Miekczyli twarde serca wdziekiem tworczej lutni.
Same nawet niezgrabne z gluchych pustyn glazy
Braly ksztaltow rozlicznych pozorne obrazy:
I to sie w slupy toczac, to w bryly misterne,
Wskakaly w mocne twierdze i gmachy obszerne.
Dziwila sie twarz niema: lew z jaskini biezal,
Niedzwiedz sluchal, wilk u nog zamyslony lezal;
Wiatry cichly szalone; a na slodkie pienie,
Bystre sie zdaly cofac do glowy strumienie.

Malo co prawda wskora, wnet z mysli uciecze,
Gdy ja dowcip w powabna postac nie oblecze;
Ani zdola uporu zlamac na rozumie,
Jesli sobie wprzod serca pozyskac nie umie.
Wiele zmyslami sadzim: prozno w uszy harde
Wraza ostry filozof swe nauki twarde.
Poznajemy to dobrze, co szkodzi; a przecie
Inaczej myslac, zyjem inaczej na swiecie.
Twojej, wdzieczna spiewaczko, mocy niepojetej
Oddal Bog nieslakowne ludzkich serc zakrety.
Z twego te dziwne soki szafunku wychodza,
Co nam i gorzkie troski i sama smierc slodza.
Ty umysl niewymowna napawasz rozkosza,
Twoje czarowne strony czarne smutki plosza.
Ty prawdzie tor ubijasz, wiodac ja misternie,
I rozami pokrywac ostre umiesz ciernie;
Ze czlowiek omamiony, twoim piesniom gwoli,
Lubi to, co go gniewa, pragnie, co go boli.
A kiedy chec szlachetna dzielne serca wzruszy
Drogiej dla chluby kraju nie litowac duszy;
Ty rycerzow prowadzisz miedzy szyki zbrojne,
Czyniac im wposrzod trwogi umysly spokojne.
Ledwo meonskiej traby grozna miedz zabrzeknie,
Juz tam strach miejsca nie ma, ani smierc ulekna.
A choc sie grady sypia z kamienia nawalne,
Blyskaja geste kordy i oszczepy stalne;

Mord okrutny w cmie czarnej po powietrzu lata,
I pokryte zelazem skwadrony umiata;
Przemaga milosc slawy i niezwiedle wience,
Ktoremi ty ozdabiasz zwycieskie mlodzience,
A nie dajac im zycia w podlym konac gminie,
Wieziesz na zlotych cugach do wiecznej swiatynie.
Jak wiele bohatyrow leglo snem niepomnym,
Ktoryche-s nie podala rodzajom potomnym!
Nikt o nich nie pamieta, bo zawisna razem
Smierc tymze, co i kosci, starla imie glazem.
Lecz chociaz i po zejsciu nie traca zywota,
Czy w dziejach Tucydyda, czyli Herodota;
Ktoz tak niebaczny, zeby nie poczul roznice
Miedzy plazem a meznej polotem orlice?
Tamte ledwo po gnusnej czolgaja sie ziemi,
A ty rzezesz obloki skrzydly pierzchliwemi;
Gdzie swe nucac kochanki, siegasz jako trzeba,
Stopa niskich pado low a wierzcholkiem nieba.
Ty s szczesliwsza nad owe madre balamuty,
Co zakom Platonowe wartuja statuty:
Oni stoja za drzwiami gdzies w pacholczym kole,
A ty madrego krola uzywasz przy stole,
Ktory na cie wzgardzona w ubierze slowianskim,
Raczyl z jasnego tronu rzucic okiem panskim:
I zaklada ci Parnas na ojczystym lanie,
Bys juz Tybrowi, ani zajrzala Sekwanie.
Za co ty imie jego i zyczliwe checi
Podaj niewygladzonej latami pamieci,
Stawiac obok tych krolow, z ktorych laski zyzna
Byla w meze uczone i madre ojczyzna.

1771, Zab. III, 383 — 94.

1. Odmianka: Panno ze wszech piekniejsza.
Zrodlo (wydanie i strona): Adam Naruszewicz, „Do Poezyi”, w: „Zabawy Przyjemne i Pozyteczne”, 1771 (Zab. III, s. 383–394).
Wersja online (Wikisource): https://pl.wikisource.org/wiki/Do_Poezyi