Точно собака

Как редко людям дикая природа
Даёт возможность крепко слиться с ней!
И для волков понятие урода
Совсем не то же, что и для людей.
 
Реальность иерархии сурова:
Кто выпадает из системы мер,
Тот не найдёт питания и крова,
Пока не постучится к людям в дверь.

Но коль, наоборот, не знал печали
Щенок домашний, нрав храня простой,
Тогда, среди волков крича ночами,
С трудом он волчий переймёт устой.

И если волки — это самураи
И видят жизнь, как хокку от Басё,
Щенок домашний постоянно с краю,
И вечно будет он ни то, ни сё.

Мы понадеемся, что сумрак леса
Однажды луч признания пробьёт
И к солнцу побежит щенок-повеса,
Узнав в звучащем имени своё.

***

«Чёрт подери, как ты задрал нас, Ину! —
Сорвался на щенка вожачий зять. —
Не корчи из себя дурную псину.
Позволил кто тебе за хвост кусать?»

«Себя ведёшь ты будто злая шавка, —
С ним согласился старший воин-сын. —
Мы лишней не дадим тебе добавки,
Как мяса ты, паршивец, ни проси».

«Своим рычанием спугнул добычу,
Как из берлоги вылезший медведь.
От нас ты разве что пинок привычный
Получишь, чтоб вконец не обнаглеть».

Кричали все на маленького Ину,
Но был щенок проворен и лукав.
Он от тревоги спрятался в малину,
Издав оттуда возмущённый «Гав!»

И крик по лесу раскатился взрывом!
Орали взрослые что было сил.
Казалось, стая на краю обрыва.
Щенок, прижавши уши, заскулил.

Но тут один красивый, умный, статный
Могучий и величественный волк
Решил на стаю рыкнуть аккуратно,
И гомон волчий тут же приумолк.

«Да, Ину вправду дичь пугает знатно.
Совсем ты скоро взрослым должен стать,
И это будет точка невозврата.
Поступков взрослого не отмотать назад.

Мы на тебя наткнулись среди леса,
На малыша. Так крупно повезло!
Теперь подросший, одержимый бесом,
Ты поступаешь будто всем назло.

Назло нам улей с ветки сбил осиный,
И от хромой косули бегал прочь.
Характер твой труслив и агрессивен.
Боюсь, словами делу не помочь.

Чтоб позаботиться о слабых, старых,
Чтоб безобидно наказать тебя,
Мы без еды на пару дней оставим,
Но не из злости, а уча, любя.

И помни: мы все вместе — волчья стая,
И в каждом должен быть какой-то толк.
Олений рог по логову таская,
Ты не собака, ты — серьёзный волк».

«Быть может... Он... Того... Немного болен? —
Предположил один дурак простой. —
Как будто подчинён не нашей воле.
Скажи, что управляет-то тобой?»

Щенок, на стаю поглядев, замялся.
Он от стыда готов был землю рыть.
Со взрослыми малой так часто дрался...
И что же, душу им теперь открыть?

«Со мною словно что-то происходит.
Быть может, скажете, какой недуг?
Причём не чувствую я боли вроде,
А снится: у меня есть добрый друг.

Покрыт не шерстью он — всего лишь кожей,
Но властен целеустремлённый перст.
Делили с ним уютное мы ложе,
Он гладил и вычёсывал мне шерсть».

У вожака — накопленная мудрость,
И бесконечна тяжесть волчьих век.
Но дать ответ властителю так трудно!
Серьёзно молвил он: «То человек».

«О, человек? Тот самый, мелкий, злобный?
Макака, что живёт через ручей?
Вооружённый до зубов картечью, дробью?
Меня во сне он гладил? Но зачем?»

«Ты, Ину, словно жалкая собака,
Советов не запомнишь и вовек.
Во снах нет более дурного знака,
Чем с волком вместе спящий человек!

О нет, тебя, глупца, мы, волчья стая,
Уже почти не в силах воспитать.
В тебе должна возникнуть мысль простая:
Почувствовала что твоя бы мать?»

Вожак прикрикнул: «Ну, друзья, довольно!
У нас с его семьёю нету дел.
И если Ину хочет, может вольно
Идти к макакам с дробью на расстрел».

А волку-вожаку щенок послушен,
Хоть носится по логову, дурной.
В волнении прижал он снова уши.
И в этот миг вблизи раздался вой.

Одно лишь ясно: мимо пробегая,
Как будто под осколками стекла,
Всё тот же волчий род, чужая стая
Границы их земель пересекла.

И волки, словно остриё, едины,
Мгновенно кинулись наперерез
Той воющей, несущейся махине,
Которую, видать, попутал бес.

Две стороны, и хищников навалом.
И вот лицом к лицу два вожака:
Один хитёр, с улыбкою шакала,
И тот, чья поступь тихая легка.

Промолвил наш — он с виду благородней:
«Что за дела? Так не пойдёт, народ.
Тут край наш заповеданный, природный.
Сейчас довольно тёплый, сытый год.

В еде и кочевании потребность
Должна быть в сей момент невелика.
К самим себе мы даже взяли вредность —
Чужого заплутавшего щенка».

Другой, прослушав речь, чуть поклонился.
Хитёр, и прихлебателей не счесть.
Он встал, чтоб свет на голову пролился.
На темени в крови свалялась шерсть.

«Нас человек преследует. Каратель!
Причина — убежавший сдуру гусь,
И коли ты волков, брат, не предатель,
То с этой вестью гордо удалюсь».

Молчание, и: «Мы вам не помеха».
Как скорости шальная ипостась,
На ветках оставляя клочья меха,
Чужая стая вихрем унеслась.

Лишь альфа-самка тихо проворчала:
«За дураков нас держат да за дур.
О воровстве сказали бы сначала.
Бьюсь об заклад, украли сотню кур!»

Тем временем рычащий волком Ину,
Увидев силу вожака, чуть стих,
Попятился, уткнулся в чью-то спину,
И завязался разговор у них.

«В последний раз, быть может, вижу солнце,
Пожалуй, как в последний раз и вы.
В груди, как птица в клетке, сердце бьётся,
Я чувствую себя таким живым!»

«Не видишь ты опасность, полон света.
Ко мне же мир недружелюбен, чёрств.
Наверное, на про;клятой планете
Внутри давно я пуст, червив и мёртв».

«Души несовершеннейшей оковы:
Подвержены им волк, медведь и рысь.
Унынию предаться можно вдоволь,
А человека надо бы загрызть».

Казалось бы, всё мирно, но внезапно
Щенок вцепился в ухо, прокусил.
Противник сразу же вскочил на лапы
И навалял щенку, что было сил.

«Причину драки выяснять не будем, —
Сказал в волнительный момент вожак. —
Сюда враги сбегутся скоро — люди,
Оружие наизготовь держа».

Но Ину вдруг загавкал, распалился:
«Да, всё же не по мне смягчать углы.
Режим ваш волчий слишком долго длился.
Как знал! Меня считаете вы злым».

Дрожала под слезой трава густая.
Шагал он, как по лезвию ножа.
И, позади оставив волчью стаю,
Ускорился щенок и побежал.

Но убежать успел он недалече,
Хоть бунтовало в злости естество,
И видит вдруг: идёт ему навстречу
Наизанятнейшее существо:

«Глаза слабы, к тому же ранний вечер.
Увидел — и пропали все слова.
Я думал, волка-душегуба встречу,
В чьего-то пса не выстрелил едва.

Дружок, ты бродишь в логове змеином.
Поди ко мне. Хозяин твой пропал.
А! Вижу, ты породой сиба-ину!
Не знаешь, где охотничья тропа?»

Достал кусок куриной шейки вкусный,
Команду дал во всей своей красе,
И бывший волк — о чудо! — улыбнулся
И, словно дрессированный, он сел.

«Будь осторожен, Ину, с человеком! —
Раздался позади вдруг волчий крик. —
Он истреблял давно нас, век за веком.
Иметь с людьми ты дело не привык!

Как говорят: того, кто лёг в могилу,
Всё ж не избавить от его горба!
Берут людишки власть свою не силой.
Тебя он скоро превратит в раба!»

«Он кормит вкусно, называет славным.
Зачем же грязь со слухами пускать?
А буду подчиняться — и подавно
Меня он будет гладить и ласкать!

И на его лице эмоций гамма!»
«Мы загрызём тебя без скорби, как
Твою загрызли бешеную маму!
Ты понял, людям преданный дурак?»

Всё резко изменилось, за мгновенье.
Рычанье. Ину обнажил клыки.
Немому человечьему веленью
Покорны псы, как на войне штыки.

Ружьё и крик. Под небом грянул выстрел.
Был, человек, наверное, готов,
Но волк из стаи двигался так быстро...
Собачья пролилась в тот вечер кровь.

И человек склонился над собакой,
Что в грубой драке выбилась из сил.
Он не давал вперёд бросаться знака.
Щенок на грани смерти говорил:

«Собака в волчьей стае — лишь калека.
Характер мой не зол был, а игрив.
Но как я рад увидеть человека!
Он доказал, что я всегда был жив».