Смертоносная благодать

Белоснежный батист, туго стягивающий грудь Игнатия фон Дорна, источал легкий запах лаванды. Эта комната, расположенная под самой крышей родового поместья Вальденштайн, возвышалась над миром, словно голубятня для уставшего, ощипанного временем существа. Сквозь высокие узкие окна лился равнодушный свет, а снизу, из долины, доносился размеренный гул церковного благовеста — звук, лишенный страсти, правильный и неотвратимый. Игнатий лежал неподвижно, запелёнутый в чистейшие ткани, и слушал, как этот звон отмеряет последние капли его земного срока.
В этом прозрачном, безукоризненно чистом воздухе его мысли обращались к прошлому, совершая обратный путь по ступеням собственного распада. Он закрывал глаза, и сквозь бледность нынешнего дня проступала густая смолистая чернота его юности.
Тогда он был подобен дикому незрячему побегу, с яростью пробивающемуся сквозь толщу земли. Он помнил себя мальчишкой, скрывающимся в колючих зарослях дикого крыжовника у старой ограды. Мир казался ему огромной заманчивой чащей. Он следил за соседскими девочками в муслиновых платьях, когда те спускались по склонам, гоняя перед собой деревянные обручи. В нем не было ни нежности, ни лукавства — лишь внезапно вспыхивающий, обжигающий щеки звериный жар. Он выскакивал из укрытия, пугая их до визга, и мчался прочь по оврагам, не понимая, какая слепая сила гонит его вперед. В те влажные, полные запаха прелой травы ночи он готов был вонзить зубы в самый лунный диск, висевший над лугами. Эти девочки, похожие на пугливых птиц, были ему не нужны; он жаждал не обладания, а самого процесса дикого бессмысленного гона сквозь бурелом своего пробуждающегося естества.
Годы шли, и неистовый весенний сок сменился тяжелым хмельным брожением. Игнатий превратился в существо ночи, в густой туман ползущий по булыжным мостовым уездного города. Он больше не прятался в кустах. Он стал полновластным хозяином тайных троп, скрипучих лестниц и чужих спален. Его шаги звучали под сводами домов, как предзнаменование неотвратимой бури. Он не искал возвышенных чувств, его вело мощное, бессловесное тяготение плоти. Где бы он ни появлялся, на смятых льняных простынях или в сырых, пахнущих сеном сараях, он оставлял за собой выжженный след неукротимой жизненной силы. Он был молодым, налитым дурной кровью животным, не ведающим преград, пьющим ночной воздух как крепкое неочищенное вино.
Затем наступил полдень его существования. Жаркий, недвижимый, тяжелый зенит. Юношеская лихорадка улеглась, уступив место монументальной, пугающей основательности. Игнатий обрел стать и тяжесть. Он стал властелином своих земель, человеком с пудовыми кулаками и низким, рокочущим голосом, заставлявшим вибрировать стекла в рамах. В этот период ему уже не нужно было рыскать в потемках. Он восседал за дубовым столом, словно древний языческий идол, принимающий дары. Его желания стали простыми, грузными и непререкаемыми. Он брал то, что хотел, с ленивой уверенностью хозяина стада. Его душа приобрела свойства плотной непроницаемой смолы — в ней вязло любое внешнее воздействие, она была неуязвима в своей плотской, заземленной правоте. Мир казался ему бесконечным пастбищем, согретым безжалостным полуденным солнцем, где каждое существо знало свое место в суровой и честной иерархии силы.
Но ни один полдень не длится вечно. Катастрофа подкралась не извне, а изнутри. Могучий ствол начал подтачиваться невидимой гнилью. Тяжесть, которая когда-то была его главным оружием, внезапно обернулась против него. Кости начали ныть предчувствием холодов, кровь замедлила свой густой бег, и в сознании, когда-то ясном и жестоком, зародился страх. Страх перед неизбежным убыванием. Игнатий превратился в надломленное существо, потерявшее былую монолитность. Его гордость осыпалась.

И именно тогда, в пору его осеннего упадка, появилась Амалия.

Он не взял ее силой, как делал это раньше. Он сдался ей. Амалия была женщиной иной породы — сотканной из постного благочестия, строгих правил и холодных молитв. Она не пахла ни сеном, ни мускусом, от нее веяло церковным ладаном и накрахмаленным бельем. Игнатий, утративший связь со своей животной мощью, позволил этой бледной бесплотной силе опутать себя. Его душа, когда-то плотная и темная, дала слабину, съежилась и, спасаясь от предчувствия небытия, нырнула в холодные объятия морали. Он женился не на женщине — он заключил союз с самим возмездием за свою прошлую полнокровную жизнь.
Она принесла в его дом порядок, от которого сводило скулы. Она рожала ему дочерей — тихих, прозрачных созданий, похожих на белокурых ангелов с картин, не имеющих ничего общего с его темной породой. Эти дети ходили на цыпочках, пели гимны и смотрели на него с пугающей всепрощающей скорбью.

И вот теперь круг замкнулся.

Игнатий лежал в своей белой воздушной тюрьме под крышей. Внизу, у его постели, сидели Амалия и дочери, перебирая четки. Они молились о спасении его души. Они укрыли его некогда могучее греховное тело слоями чистоты, омыли его заботой, оградили от любого дуновения сырого, настоящего ветра.
Он смотрел в бледный потолок, и его охватывало диалектическое озарение, горькое и безжалостное. Вся его прошлая ярость, все то, что мир называл пороком — звериная похоть, ночные блуждания, грубая сила зенита — все это было самой чистой, искренней формой бытия. Это была жизнь во всей ее пугающей созидательной неприглядности. В ней не было фальши.
А то, что происходило с ним сейчас, эта навязанная святость, это бдительное нежное бдение над его угасанием — было настоящей рафинированной казнью. Их добродетель отравляла его вернее любого яда. Их молитвы лишали его права на честный мужской конец. Его дикую природу не смогли убить ни время, ни болезни, но ее методично, с ласковой жестокостью удушало это безликое, невыносимо правильное милосердие.
Игнатий фон Дорн закрыл глаза. Под монотонное причитание женских голосов он в последний раз попытался вызвать в памяти запах дикого крыжовника и влажной земли, чтобы хоть на мгновение спастись от этой всепоглощающей смертоносной благодати.