Рождённый Немым

Я вышел в мир, как выходят на сцену,
Где свет софитов больничная лампа,
А первый крик, разбивающий стену,
Молчанье, выбитое стылым штампом.

Не крик, беззвучие, пустая рана.
Мир рвался в лёгкие, но выдох нем.
Я видел губы шепчущие «мама»,
И сам себе казался глух и слеп.

Мой мир не звук, а вибрация пола,
Дрожанье стёкол от больших машин.
И ритм сердец, два медленных укола,
Биенье жизни в коконе из шин.

Я рос в саду, где шелестели листья,
Но мне их шёпот был, немой балет.
Лишь танец тени, брошенный на лица,
Дарил мне смутный, выцветший сюжет.

Я видел слёзы, соль на детских щёчках,
Но плач не слышал, только дрожь и спазм.
И слово «друг», написанное в строчках,
Звучало как абстрактный механизм.

Язык не орган, данный мне по праву,
А крепость, взятая с жестоким боем.
Аз, Буки, Веди, горькая отрава,
Что отравляла мне моё простое.

Вот палец к нёбу, вот к зубам натужно,
Шипящий выдох, сдавленный рывок.
Учитель строгий повторял: «Так нужно!»,
А я кусал распухший свой язык.

Я говорил не ртом, а всей спиною,
Всем напряжением сведённых скул.
И звук, рождённый болью и виною,
Был как чужой, натянутый ходул.

Они смеялись, дети судьи злые,
Мой хриплый шёпот, мой гортанный клич.
Их забавлял, их уши не стальные,
Моя бездарность, их победный спич.

Я научился знакам, пальцы-птицы,
Что вылетают из пустых ладоней.
В их танце-просьбы, имена и лица,
И нет насмешек, нет чужой погони.

Мой тихий мир, моя немая гавань.
Здесь я не сломан, здесь я говорю.
Рисую в воздухе дома и травы,
И слово «я», и слово «я люблю».

Я слышу сердцем, я читаю взглядом.
В морщинах у виска, в изгибе губ.
Я вижу ложь, налитую обрядом,
Когда язык на комплименты скуп.

Я вижу правду в стиснутых ладонях,
И страх в глазах, что прячутся за чёлкой.
Ваш звуковой, бурлящий мир огромен,
Но часто пуст, как пыльный шкаф на полке.

Вы тратите слова, как медяки.
Бросаете их ветру, без разбора.
Они для вас, привычны и легки,
Лишь часть пустого, шумного узора.

А я храню их в памяти, как клад.
Вот «солнце», «небо», «ветер», «одуванчик».
И каждое, бесценный экспонат,
Как редкий, в детстве пойманный кузнечик.

Я вышел в мир, как выходят из боя,
Где каждый звук, заслуженный трофей.
С тяжёлой, странною, немой судьбою.
Я не просил, но я справляюсь с ней.

Я говорю, пускай мой голос странен.
Он шрам на горле, эхо пустоты.
Но он мой крик, он мной самим чеканен,
Из пепла снов и горькой немоты.

В толпе ваш гомон, словно водопад.
Слепой, гремучий, безразличный ливень.
Я в нём песчинка, и ему не рад.
Мой слух душа, и он весьма придирчив.

Я отсекаю праздные слова,
Весь мусор фраз, летящих без прицела.
Как выживает под дождём трава,
Так я ищу в потоке этом дело.

Ищу глаза, в них музыка и речь.
В них, настоящей бури отголоски.
Уменье слышать надобно беречь,
А не швырять на шумных перекрёстках.

Я полюбил не пение, а танец,
Где тело нота, а движенье звук.
И в скрипке видел лишь худой румянец
Смычка, скользящего вдоль нервных рук.

Мне Бах не фуга, а узор витражный,
Что ловит свет и разбивает в пыль.
А крик в кино лишь мускул, сжатый, влажный,
Искавший выход, но обретший быль.

Я научился строить диалоги,
Не на словах, а на сплетеньи пауз.
И понимать тревоги и предлоги,
Когда молчанье, это главный казус.

Есть тишина, что давит, как свинец,
Она в больницах, в залах ожиданья.
Есть тишина, в которой ты творец,
Хозяин своего мирозданья.

И в этой тишине я строил рифмы,
Я отливал беззвучные стихи.
Мои метафоры, немые грифы,
Мои Гомеры, так же глухо-тихи.

Я прикасаюсь к миру осторожно,
Как к тонкой грани хрупкого стекла.
Мне ваша лёгкость бытия невозможна,
Моя реальность слишком тяжела.

Но в этой гире, в этой вечной ноше,
Есть чистота, которой нет у вас.
Мой мир не проще, он, возможно, тоньше,
Очищен от бессмысленных прикрас.

И если вдруг, прорвав барьер телесный,
Мне звук ударит в черепную твердь,
Боюсь, не песне внемлю я небесной,
А оглушительную слышу смерть.

Пусть лучше так, в моём беззвучном храме,
Где каждый жест и взгляд имеет вес.
Я первенец своей особой драмы,
Рождённый немым в царствии чудес.