Земляника и сажа

Про него говорили: «Святой человек!
Пусть продлит Бог Мирону отпущенный век!
Мудрый, праведный старец и набожный плотник,
Для детей он — весёлый и добрый угодник.

Пока солнце не село, тешет бревно,
Ему ладное, честное дело дано.
Сам возводит часовню под ладан и крест,
Чтобы Божья молитва неслась до небес.

Из широких карманов — сушёный лесной
Аромат земляники приносит покой.
Он раздаст все коврижки крестьянским ребятам,
Для деревни — защитник, опора, награда.

Но едва только солнце растает во тьму,
Чёрный пепел, как бес, ползет в седину.
Как Мирон упадет на постель в полусон —
Из груди вырывается ярый дракон.

Это сажи струя, это пепел и дым,
И в беспамятстве сна предстаёт неживым.
Мой безжалостный дух, мой слепой Ведогонь,
Чёрной копотью жжёт дорогую ладонь.

А на утро к нему со всех ног, сквозь туман,
Прибегают бабёнки, оплакав обман.
Поросята хрипят, куры дохнут впотьмах,
Над селением кружит невидимый страх!

«Кто-то ночью до смерти замучил свиней,
И корову доить не даёт у дверей!»
Дед Мирон сокрушается вместе с толпой,
Обещает вернуть в их деревню покой.

«Я найму мужика, что охотник на тварь,
Чтобы сталью серебряной выжечь всю гарь!»
И наёмный ведьмак обошёл всё кругом,
Изучил каждый хлев, заглянул в каждый дом.

Ни запекшейся крови, ни знаков набега,
Ни звериного следа, ни стоп человека.
Он заходит в избу, чтоб сказать старику:
«Всё придумано бабами, как на духу!»

Но в избушке Мирон погрузился в покой —
И Ведьмак цепенеет: отец, ты живой?
Из груди старика вырывается вздох —
И змеёй к потолку устремляется смог.

Его сажа и гарь образуют оскал —
Это тот же добряк, что коврижки раздал?
Он за плечи трясёт, ожидая конца,
Сажа чёрной струёй уползает с лица.

Дед проснулся в поту, на ладонях — зола,
И в иссушенном горле — горелая мгла.
Осознанием бьет леденящий кошмар:
Это он раздувал полуночный пожар.

И упал на колени в горьких слезах,
Умоляет: «Руби! Обрати меня в прах!
Заколи, пока вкрай не окутала мгла,
Ибо я не хочу быть слугою у зла!»

Стоит ль жизни лишать, коль вины его нет,
Если прожил он век, прославляя рассвет?
Днём он строил часовни и ладан берёг,
Как вонзить в эту грудь раскалённый клинок?

Он выводит его ранним утром к дворам,
Где бабёнки опять развели шум и гам.
Он являет Мирона притихшей толпе,
Сострадая безмерно несчастной судьбе:

«Сам не ведал старик, что творилось впотьмах,
Пусть решает община — прощенье иль прах!»
Он уходит один в предрассветную глушь,
А за ним — только крики испуганных душ.