Хозяин разорванных гнёзд

На затерянной гати, где мох до колен,
Я плачу этой бездне пожизненный плен.
Где не празднуют птицы пришествие дней —
Здесь безмолвие топей, шёпот корней.

Там, где криком немым я спускаюсь на дно,
Ибо волей своей управлять не дано.
Мои пальцы мертвы, моя кровь — как вода,
И болотная глушь забирает года.

Сквозь глухую осоку, как будто в бреду,
Кто-то с песней идёт, накликая беду.
В той груди под водой, где сто лет было пусто,
Зарождается снова знакомое чувство.

Ты глядишь мне в глаза, укрываясь плащом,
И пытаешь вопросом: «Кем был ты рождён?
Кто сковал этот мрак? За какие грехи
Твои руки черны и слова так тихи?»

Я шепчу тебе: «Помнишь ли старый курган?
Там за чащу лесную цеплялся туман.
В тот июнь моя младшая спрыгнула с круч,
И увлёк её в омут безжалостный ключ.

Я пришёл к господину разорванных гнёзд,
Я просил: «Возврати её к золоту звёзд!
Я отдам свою душу за ласковый взгляд…»
Но хозяин болот не пускает назад.

Он сказал: «Ты получишь ключи от тайниц,
Будешь видеть сквозь ил лица мёртвых девиц,
Там и сёстры, и жёны — любая твоя…
Только выманить душу нельзя из ручья».

Он поднял её тело в полночную высь
И сказал мне: «Смотри же, звёзды сошлись!
На холодном лице отразился рассвет…»
Только жизни в глазах у сестрицы всё нет.

Мне остался лишь взор, что пронзает туман,
Да болотного духа жестокий обман:
Я гляжу сквозь года в камышовую гладь,
Но сестру средь девиц не могу отыскать.

Ты не сделала шаг от меня в темноту,
Ты свой факел в руках подняла в высоту,
И шагнула вперёд по прогнившей доске,
Зажимая ладонь мою в тёплой руке.

Я шепчу: «Уходи! Разрастается гул!
В этой зыбкой грязи много кто потонул!
Нас обоих трясина утянет ко дну,
Твой огонь не разгонит болотную тьму!»

Но в ответ ты тихонько запела впотьмах,
Рассыпая свой голос на мёртвых кругах.
Эта песня текла над болотной водой,
Возвращая рассудок и вечный покой.

Ты запела о доме, о тёплой траве,
О звенящих ручьях и ночной синеве.
И ладонь твоя крепче сжимала мою —
Я почувствовал вдруг, что я тоже пою!

Но камыш зашумел, закипела вода,
Поднимая голодную ярость со дна.
Ледяной ураган закружил в тростниках,
И пронзил мою мёртвую душу тот страх.

Только пальцы твои не разжали кольцо,
Живо ветер июльский ударил в лицо.
И сквозь тину и ил, сквозь болотную муть,
Этот яркий огонь расчистил нам путь.

Я рванулся вперёд, разрывая оковы,
Но болотные корни держали сурово.
Я прирос к этой бездне, я стал этой тьмой,
И рассыплюсь я в прах, коль пойду за тобой.

Но ты факел встряхнула и молвила мне:
«Я вернусь к этой гати при полной луне».
Я взмолился: «Не надо! Оставь эту гать!
Мой рассудок во тьме начинает сдавать.

Коль опустится факел, вослед хлынет ночь,
И остатки сознания ринутся прочь.
Я забуду твой голос, наступит злой рок,
И утащит тебя мой болотный поток!..»

Но с тех пор сквозь туман, накликая беду,
Ты упрямо идёшь к гнилому пруду.
Ты несёшь мне тепло сквозь глухие года,
Но под тиной болот затаилась беда.

Каждый раз над водой застывает вопрос:

Упадёт этот факел?
иль всё же сошлось?