Мне, и моей вере

В спальне полная... темнота..
                вскрывается мелкая искра,
Загорается свёрток бумаги,
                в ней скуривается вся
                моя
                шершавая душа.

Я живу, когда не могу уснуть,
Надвигаюсь тихим шагом в душ,
Передо мной полусонная мать —
Я запер дверь за собой,
обойдя её сумеречные лужи.

Сбрасываю пепел в раковину.

Полуголый гляжу в зеркало.

Вспоминаю, как ты заплаканная.

Тишиной лицо моё исковеркала.

И никто не понимает, что подростком
грустил, что взрослым унываю,
Они всегда взглядом броским —
внешний вид мой оскорбляют...

Ночью, на улице, на скамейке
надо мной висел
ветвистый, жуткий, до тряски дуб,

Я смотрел наверх, и будто
падая вглубь — стал немного груб.
На самом деле я робел.

Мне часто говорят:
«Ты же поэт, ты красиво пишешь»
М-м... поэт...
Что стоит эта пара красивых строк, сложенных в рваный ритм?
Разве что мимолётного
умиления
по огромным разлитым
виноградным бокалам,
они стоят.

Где срезаю я тонну болтовни
и продаю текст
бесперспективным журналам.

Живого в них навалом, да денег с них нет.
Я сам себе ненужный поэт —
что финансово вечно раздет.

Вот чего стоит моя "поэтика"

Я давно застрял на стыке депрессии и любовной скуки,
я остался на задыхающейся музыке между длинных строк.

Я застряну на стыке слов и тишины тяжкой разлуки,
я останусь ненормальными месяцами у её ног.

Мне от лиц ваших мерзко,
в толпе вашей нет мышления,
Вы видите только
секунду всплеска,
А не месяцы
мучительного терпения!

И вот-вот
мы ложимся спать,
Моя опять навзрыд —
я не смог,
Я смотрел на неё в тонах,
Так отражать хотел
обе щёки в слезах...
Не течёт слеза...
даже на порог...
Не течёт...

Как тяжело мне понимать,
Что я твой парень — не могу остановить даже каплю
твоей слезы,
Что в душераздирающем берегу
меня топит, топит море,
Которое волнуют бури
наступающей грозы!

Я не подарил
тебе сирень,
Наживую не успел
на месяц,
Я плохой парень,
и плох тем,
Что веду себя,
будто младенец.

Я не могу вызвать твою искреннюю улыбку
Во времена, когда крылатый скрипач теряет свою скрипку
Наших настоящих, волнуемых чувств,
До того, как перешагнули мы самую чёрную штрипку на брюках.

Рваный ангел свалился в море,
Парадизы на щеках,
Ты уснула в монологе —
Ты спала в моих словах.

Я бездарный человек,
и уродлив во всех местах.

Слова были лёгким одеялом, как перо
писателя молодого...

Твоя тишина была твёрдой подушкой, как боль Пьеро

в сказке Толстого...

Красивым голосом
можно спеть самый противный текст.
Я помню её из тех,
кто боялся судьбоносных бегств.
Досадно, что юность жестока с детьми,
Я узнал о её красивом теле
от слов своих глаз у тротуара,
около восьми.
До нынешних дней не дают мне покоя
напоминающие о себе мемуары.
Я отыскал... её... без паранойи
снова глазами на этом тратуаре.
Я решил четверть всех бед.
Так описывал, словно жить без неё не могу...
Ха... жить могу, а умереть уже нет.

Я гляжу на неё спящую,
на губах сырость от слёз,
Я гляжу на неё носящую
головокружительных грёз.

Я не смогу объяснить нормально,
сформулировать — не получается.
Но мне кажется: у нас буквально
жизнь стремительно разлагается.

Мы любую беду, любую сложность
увеличиваем вдвое, безбожно.
Оттого и разлагается жизнь
у обоих. И кажется,
что убежать невозможно.

А ведь все наши беды, наверное,

мы нарочно растравляем вдвое.

На самом деле можно и в другой бы день —

обвести сирень хвоей.

Ну проснулись мы поздно вечером —
разве это причина для стона?

Мы могли бы не так сильно плохо
относиться к любому закоулку вздоха!

Ведь на любом дне отчёркнутом
будет что-то счастливей переполоха.

Всё, что нужно,
мы сделаем позже.
Ничего, понимаешь,
нет страшного.
Только мы сами себя уничтожим,
если будем всё видеть
вдвое больше.
С меня хватит искренности.
Я не влюблюсь так сильно никогда,
И терять тебя в момент сонливости —
я не буду спать, чтобы ты не ждала.

Меня пугает, что...

диалогов о любви больше,
чем сама любовь.
Я не верю, что как только
шевельнётся бровь,
мы убьём нашу искренность
ложью.
Не верю...
И ты не верь!

Мы справимся, не молчи,
                не запирай передо мной
                дверь.

Мои слова — мягкая подушка, как перо

поэта молодого.

Твоё молчание — ледяное одеяло, как боль

Пьеро

в сказке Толстого.

Не молчи больше,
                и я погуляю с тобой ночью,
                у берега морского.