Чёрное облако

Вы ушли, как говорится, в мир иной...
В. Маяковский

Все неловкие души
За несчастных всегда известны...
С. Есенин

...они не отводили взгляд, ища в чужих глазах то ли понимание, то ли ту смешную и глупую жалость, которой почему-то нашлось место.
С. Лукьяненко


I

Верь, не верь,
а сумеешь, и в толк возьми,
но из ныне живущих и тех, кто жил,
а теперь горни выси штурмуют и
бездны адовы,
всяк в ответе за то, что проходит в мир
из живого горнила его души,
изменив всё вокруг,
да навряд
так, как надо бы...

В этой жизни не ново, что
для суда
не придётся успения долго ждать —
подопрёт поперёк,
невзначай застряв,
как в горле ком,
и возьмётся за шкирку  лиха беда,
надевая на жизненный круг наждак,
и сгустясь над твоей головой
чёрным облаком.

День польётся бескрасочен,
хмур и сер,
пыльный саван накинув на синеву,
мрак совьётся упругими сгустками
между сполохов.
Отстранённый от света небесных сфер —
день как сон,
развернувшийся наяву,
где беспутные мысли тебя
тянут волоком.

Оттого ли, что критик прочёл твой бред,
вынес: «рифмы банальные и — глупы,
смехотворен и сам ты,
и этот твой
пафос выспренный»,
а стихи, отобравшие столько лет,
непричастный читатель смахнул, как пыль.
Смертоносней ножа —
ясность, что
всё бессмысленно.

Оттого ли, что перед её лицом
не сумел быть мужчиной её судьбы,
угадать,
предвосхитить и выдумать
то, что надо ей.
Камнем в ноги скатилось её кольцо —
не споткнуться не смог, и не смог забыть,
отступил,
забирая с собой
всё нескладное.

Оттого ль, что, грядущего видя тень,
не своё занимающий место, ты
начал в поисках тайного смысла
заплыв в отраве,
но
стать мучителем женщины и детей
убоялся сильнее,
чем пустоты,
как с плеча отрубив приговор:
всё неправильно.

...Пустомели потом разнесут слушок:
нестыковок, мол, много.
А что тут врать!
Ты и прежде с небесными сферами
был тайком на ты.
Так ли вышло
иль вовсе нехорошо —
до обложки исписанная тетрадь
навсегда улеглась на полу
ванной комнаты.

Да иначе как сделать?
Трезвей взглянуть?
Наших душ инженеры уныло врут,
предлагая то бога, то личный план
рьяно выкроить.
Оборудован мир для веселья чуть —
не по нраву на шею,
прими на грудь!
Есть немало готового вмиг
грянуть выстрелом...

Под мотив, напеваемый много лет:
«виноват алкоголь,
виновата Она» —
в похоронный уют
атл'асом обитого ящика,
понукаем злорадным смешком вослед:
«в мусор смятый стакан, он испит до дна!
он пустой,
в нём ни капли уже
настоящего»,
убегай!..
чтобы боль не в груди — позади,

... ужас — знание, сколько осталось жить...

чтоб ступить за черту, хоть не в срок тебя
стрелок ход настиг
и услышать немыслимый вздох: «сойди
с той межи,
где по жизни — тонуть во лжи»...
и принять его — выход за грань
безысходности...


II

Всё неловкое валится как-то вдруг.
Собирались понуро у гроба мы,
не решившись ни смерть понять,
ни в конец жизнь обматерить,
и, лелея злосчастный на шее круг,
разодрал небосвод,
будто громом был,
птичий клёкот,
ворвавшийся в мир
криком матери.

Малой капли ответно не уронив,
безучастно-безмолвные небеса
объявили вердикт —
ни упрёков в нём,
ни пустых угроз:
отступивший от целого,
стал одним.
Отпевать запретили, поскольку — сам.
Лишь беззвучно, но резко звенел
непростой вопрос.

Зыбкой тенью сгустившийся в тишине,
оглядел беспристрастно незримый Род
круговую поруку забывших
нас,
юных и седых,
и ударила мысль, прилетев извне:
хоть и вместе пришли,
но живут вразброд,
им не ведом ни путь, ни капкан
заложн'ой беды.

На Земле всяк, родившийся во плоти,
волен быть, кем желает,
в любых местах,
всё вокруг поглотив или сам чем зря
быть изъеденным,
но в назначенный срок,
норовя уйти,
всяк мирянин родителем должен стать,
и заслуга не в том, сколько чад
произведено.

Откажись от начертанного пути,
заяви всему миру,
что ты умней,
тот ещё навигатор своей судьбы
и своих дорог,
он плечами пожмёт и не даст уйти
в продолжение многих ночей и дней
из оков междумирья,
пока
не иссякнет срок...


III

Наваждение схлынуло.
Я — живой,
а вокруг, разъярившись, гроза шумит,
мне промозгло внушает, что я — никто,
что совсем гнилой.
Взлает чудище обло над головой,
а внутри — мне велят посмотреть в зенит,
содрогаться,
но не отводить
взгляда от него.

Я стою.
Струи щёк моих не щадят —
в них уже не пылает пожар едва.
Я смотрю, как преступник, которого
приговор настиг.
Я внимаю, а серый экран дождя
мне транслирует мысли, дела, слова,
все — мои, в неприглядности их
и их
смехотворности.

Всё утихло.
Отмщение получив,
удалилось ненастье невесело,
остывали страдальцы за всё-про всё —
пара щёк
и лоб,
на пришедшие золотые лучи
облака в небе прачка развесила,
парой капель издал мокрощёкий мир
тяжкий вздох взахлёб.

И от этого вздоха вздохнулось мне
и припомнились лёгкость и чистота,
только голос внутри, не умолкший,
вещал уверенно:
не носи на себе груз своих камней —
даже если планируешь не устать,
отпусти,
разбросай,
чтоб не стали в срок
тяжким бременем...

Я тебе не скажу, что здесь быль, что — бред,
даже —
что из того сотряслось со мной,
может, выдумал всё,
чтоб тебе прочесть,
но, идя в ночи,
ненароком припомнишь про этот след,
чтоб родительский путь отыскать земной.
А захочешь чего-нибудь более,
ты не жди — ищи.


август 2025 — июнь 2026