Переводчица

Посвящается памяти дорогой Учительницы.
***

Она была профессиональной Переводчицей английской поэзии и художественной литературы.

Её рабочий стаж завершился  в первую среду ноября. Любой коренной петербуржец согласится, что в Петербурге поздняя осень – наилучший сезон для смерти.

К тому же среда - уязвимое сердце недели, когда обязательства гонят тебя к пятнице, а инерция - к понедельнику. В среду ты понимаешь, как пройдет остаток твоей жизни – без особых перемен, в этой вечной гонке от вчера к завтра.
И хочется закрыть книгу, прервать перевод души на язык реала на полуслове и сбежать в Зазеркалье пусть недооценённым, но хотя бы и не оскорбленным всеобщим забвением…

***

  Последнее, что она сделала в этой жизни – разорвала Черновик очередного перевода американской Поэтессы, творчеством которой занималась последние 20 лет.  Её навсегда приковала глубина переживаний Поэтессы – качество, по сути, не особенно американское… Привлек точный, звучный язык, прекрасная рифмовка – такая естественная, что сердце переводчицы пело от счастья.

   За инакость Поэтессы ее не особенно любили в Америке. И после ее ухода почти никто ее не читал и не вспоминал в крикливом, разнородном литературном сообществе. Статья в Википедии – слабое эхо для мастера английского поэтического слова конца 19-го века, каковой неизменно считала Поэтессу Переводчица.

  Зато в своих учебниках Переводчица прославила  Поэтессу, дав ей вторую литературную жизнь на русском.

  С подачи Переводчицы стихи Поэтессы переводили на семинарах, писали по ним курсовые и дипломные работы, и даже защищали кандидатские диссертации.

  Однако многие коллеги по цеху говорили и писали, что Переводчица не следует канону точного дословного перевода. И это была чистая правда. В поиске русского аналога Переводчица полагалась не только на свой колоссальный профессиональный бэкграунд, но и на личное знание жизни.
 
 Поэтесса уходила в тёмную изнанку мира – Переводчица оживляла смыслы, пробиваясь в свету, что так свойственно неубиваемой страсти русского духа к Воскресенью. 

  Их дуэт звучал как симфония противоположных начал, они резонировали, спорили, и соединялись вновь в бесконечной поэтической фуге.   
  И эта двойная игра придавала переводам особую живость и подтекст, понятный только русскому читателю.

***
 
Итак, длилась первая половина северной беспросветной осени…

Еще не выпал снег… Белый саван еще не предал забвению все несчастья и торжества последнего года. Но они уже вмёрзли в брусчатку Дворцовой причудливыми кристаллами первого льда.

Осень… перерождение...гибель всего, ведущая к обновлению.

Перевод текста на иностраном языке – это  тоже метаморфоза, дающая приращение к старой парадигме новых побегов смысла. 

Если перевод ничем не отличается от оригинала  - весна никогда не наступает. Если же переводчик обогнал автора в смыслах – весна наступит в крещенские морозы, продлится один день и погибнет, не подарив миру новизны.
 
Переводчику надо пройти между всеми запретами, как мастер Мевляны проскальзывает в Сему – тайное пространство между божественным и людским, чтобы быть услышанным и понятым в обоих мирах…

Так думала старая Переводчица, прогуливаясь по Дворцовой под окнами Эрмитажа.

Она ходила с изрядным трудом, опираясь на трость и преодолевая боли в ногах уже долгие годы. Так давно, что ей казалось – всегда.

Она кормила голубей, и сама тоже похрустывала корочками из голубиного кулька.

Она созерцала Александровскую колонну – голова немного кружилась – так высоко взлетел Ангел над Городом… 
Небо улыбалось в ответ на её улыбку, а голова кружилась всё сильнее.

Вечером той среды она долго, с великим трудом поднималась по бесконечной лестнице в старинном подъезде на Васильевском.
 
Лестница в небо, как поётся в песне.

Она разделась, подошла к столу. Уборки не было уже пару недель. Социальная работница заболела. Но так было даже лучше – не было причин искать необходимые вещи. Черновик, исчёрканый жирным простым карандашом, лежал на видном месте… Плод бессонной ночи.
Но текст на русском ломался. Смысл перевода стал почти противоположным.
 
Она с раздражением порвала Черновик, выкинула обрывки в переполненную корзину.
 
Ну что ж…

Раз перевод не закончен, значит, жизнь имеет смысл…

Она заварила крепчайший индийский чай.
 
Помыла любимую чашку из тонкого фарфора Императорского Завода.

Вытянула из начатой пачки толстую душистую беломорину. Засмолила… Задумалась…

Мысли полетели вслед за стройными рифмами Поэтессы в далекую чужую судьбу…

Смерть монументальна. Жизнь подвижна. Смерть изрекает только вечные истины. Жизнь лепечет ерунду, вся в слезах, потом хватает учебник физики и приходит к гениальной эврике... Или создает версию реальности, за которой – будущее мира… Или пишет вдруг на листе бессмертный сонет, который долгие столетия будут переводить на сотни языков мира рыдающие от восторга переводчики, создавая в свою очередь бессмертные шедевры на своих языках.

К такому переводу она всегда стремилась.

- Хотя, -  думала она, -  перевод - это смерть текста в некотором смысле. Ты фиксируешь живое слово, заставляешь его принять определенную форму, замереть… А ведь потенциал авторского текста, хранящийся в оригинале, оставляет пространство для бесконечной дихотомии смыслов. Но ты выбрал всего один для своего Читателя. Всего один... Трудный выбор, способный остановить сердце…

Она всегда переживала Чистовик тяжело, жалея о поставленной точке.   

Ведь постичь, что такое идеал можно только, если никогда его не достигаешь…

Именно за эту  неукротимую жажду идеала студенты ее обожали…

Она целилась своим безжалостным голубым глазом прямо в проблему:
 - Вы элементарно спотыкаетесь в переводе согласования времен, но пытаетесь делать вид, что это Ваше авторское решение.  Схлопочете перенос экзамена на осень, молодой человек, а не Нобелевскую премию года.
 
У нее была это потрясающая способность, свойственная истинным учителям: мгновенно исправиить причину ошибки, задать вектор, указать верный путь.
 
Студенты называли это волшебным пинком. 

Развивая образ, скажу, что её вечно опухшие от сидячей работы ноги, обутые во всесезонные горные ботинки, ритмично притоптывали под столом, когда она начинала сердиться на второкурсника, посетившего бар вместо лекции.

Как будто и вправду она готовилась отвесить пинка заблудшему студиозису.

Так вот она и воспитала целое поколение прекрасных профессионалов, да и просто крепких духом людей, ценящих и уважающих Силу Русского Слова.

Оба языка - русский и английский – уже были для неё родными.

К английскому она относилась как Дживс к Вустеру – чопорному господину требуется помощь находчивого помощника!

И она вдыхала магию бесконечного русского разнообразия в чеканную основу английского текста.  Русский хорошо дополняет английский бесконечностью вариантов, но его многозначность может отравить разум и посеять хаос в судьбе.

Однако Переводчица справлялась с русским зверем, как опытный охотник, гонящий волка по глубокому снегу со сворой неутомимых борзых.

***

Она тяжело опустилась в знакомое старое кресло, повторяющее бесформенность её собственного тела. Закусила размочаленный конец карандаша. Перевод она всегда создавала от руки, только чистовик набирала на клавиатуре.

Ручная работа делала слова ощутимыми, позволяла телесно сравнивать их, калибровать, добиваясь верного решения словесных головоломок.

«… и позабыть о прошлом под покровом еще не выпавшего снега»… нет, не то… «и прошлое скрывая от себя, забвению предать и снег и ветер… »  …опять не оно… «под спудом снежным нежность сохранять…»

Строки роились перед ее внутренним взором как белые мухи…

Было душно, лампа не давала нужного света… мухи смыслов мельтешили, заполняя комнату странным гулом снежных крылышек….

Пауза.

Долгая, как жизнь…

«И, уходя, услышать снежный шепот и тут же позабыть его напевы…»

Чашка упала на паркет, раскололась, разбрызгивая остатки чаю по полу… Она видела это.

Но почему нет звука?

И почему так слепа эта мёртвая тишина?
 
Последняя строчка все же легла на бумагу: «прошедшее подобно снежной буре, и ты назад дороги не найдешь…»

Опять не то…

Она жирно зачеркнула написанное и потянула следующий лист из пачки.

Вдруг в этой тишине прозвучал пристальный взгляд.

Напротив неё сидела на единственной в доме табуретке ее любимая Поэтесса, которая умерла больше ста лет назад, совсем в другой эпохе …

  Переводчица решила ничему не удивляться.

  Это бывает со старыми петербурженками, пережившими много разных эпох и судеб.
 
  Таких дам осенний промозглый холод располагает к предельной английской вежливости.
  Особенно если батареи все ещё холодны, вопреки санитарным нормам и здравому смыслу.

- Please tell me, how do you feel now? And what caused such attention to my person?

Поэтесса улыбнулась, достала из-под вязаной, мясного цвета кофты розовый мятый носовой платок, громко высморкалась, и ответила на чистейшем русском с легким оттенком овсяной каши:

- О. моя дорогая… Я знаю о тебе все.  Я читаю тебя так же легко, как ты свои собственные  старые переводы. С таким же чувством насмешливого удовлетворения. Знаешь, у меня никогда не было студентов. И я любуюсь тобой – как ты смеешь учить людей… ставить им оценки… Я лично всегда считала, что обучение поэзии -  это совершенно бесполезное занятие.

 - Тебя читают в моих переводах – и любят многие из моих учеников...

 - Да, но я-то здесь при чем, дорогая? Твои переводы – это памятник тебе в чужих головах. Кто-нибудь учит мои стихи в оригинале? Кто-нибудь плачет над ними по ночам? Не отвечай. Я знаю – ты плачешь… Ты и только ты – мой единственный читатель в этой стране, а может, и во всем мире. Ты глубже меня самой вглядываешься в смыслы строк, так глубоко, что видишь мое истинное лицо… Скажи, почему ты не пишешь своих стихов?

 - Я никогда об этом не думала…

 – Это очень странно.

 - И поэтому я вырастила поколение хороших переводчиков...

 - И не одного поэта…

Они помолчали.

 - Ты понимаешь, почему я здесь?

 - Конечно… У меня есть еще пара минут? Мне всегда хотелось поболтать с тобой по душам…

 - Да. Спрашивай.

 - Что ты думаешь об авторстве переводов?

 Поэтесса опять достала свой мятый платок, высморкалась и вытерла мутные слезы.

- В твоих переводах есть свет, есть любовь. А я – чернильница, в которую только безнадежное горе окунало перо... Ты знаешь, я пробовала переводить твои русские тексты обратно на  английский, чтобы вернуть исходный смысл …

Вот, послушай:

Beyond the black inevitable snow
No mercy waits, no healing glow.
There comes at last the bitter art
Of knowing loss by heart.
You'll bring March flowers to my stone,
And stand there smiling, all alone.
Yet neither bloom nor tender breath
Can ransom what was claimed by death.
The years will turn, the seasons climb,
But grief keeps stricter count than time.
And every spring that stirs above
Will mock the ruin once called love...

Переводчица ехидно прищурилась.

Она вспомнила, как мучилась, переводя английский исходник и пытаясь вдохнуть жизнь и надежду в этот заупокойный монолог… У нее получилось нечто совсем иное:
 
… За черным снегом горьких откровений
Не жди пощады, свет заменит тьма
Лишь в разуме надежда искупленья,
 Прими судьбу – и вновь придёт весна
Свет мартовских цветов украсит камень
И ты поймёшь с восторгом в тишине
Что бытие, забрав мое дыханье
Тебе вернуло память обо мне
Река времён бежит неотвратимо,
Фиксируя мгновенья на бегу,
Остановись! Да будет Жизнь любима!
Любовь от Смерти я уберегу! …

- Я тебя испортила, да? Но бесконечно править Черновик  - дело безнадёжное. Тем более – чужой. Не стоит и пытаться. Это все равно, что оживлять мёртвых.
 
  Поэтесса устало улыбнулась:

 - Что верно, то верно… Я хотела написать о том, что Смерть легко обманывает людей. Она выглядит такой убедительной. У неё всегда есть последняя дата. А жизнь неточна. Она в принципе не умеет делать буквальный перевод…  По сути – ты меня не испортила – исправила. 
 - До чего жаль, что ты не написала ни строчки как поэт, _ продолжала Поэтесса, - ну,  может еще напишешь?  А я тебя переведу на язык моей прародины – на Early Modern English. Ты же хочешь, чтоб тебя прочёл Шекспир?

Переводчица глубоко затянулась и выпустила из ноздрей сизый дым.

Поэтесса с интересом поморщилась, и попросила:
 
 - Слушай, дай закурить что ли это твое зелье? В моё время приличные дамы предпочитали длинные сигареты в серебряном мундштуке. И делали это тайком. И уж точно не пробовали отраву, способную свалить с ног ирландского грузчика…

Переводчица протянула Поэтессе надорванную пачку Беломора и после щелкнула зажигалкой.

 - Good heavens! - громко чихнула Поэтесса, - Upon my word, this dreadful tobacco could bring a corpse back to life. ( Благие небеса! Мёртвого можно поднять такой крепкой отравой)

 - Не стесняйся в выражениях, - расцвела Переводчица,- переведем это на русский так: «От ваших крепких папирос моя душа устремляется к новым высотам, я чувствую себя живее с каждой секундой.»

Тут Поэтесса с тревогой взглянула на настенные часы – неумолимо приближался четверг…

 - Послушай, мы можем вечно продолжать нашу беседу.  Но… уже не здесь… Тебе просто надо мысленно погасить свет…

 Переводчица растерянно взглянула на чистый лист, предназначенный для Черновика.

 - А как же...?

- Ты можешь исправить последний раз наш общий Черновик, если хочешь.

И дрожащий карандаш вывел на белом как снег листе последний прижизненный вариант текста:

… И не настанет вовсе воскресенье,
Для тех, кто шаг не сделал в Бездну Смерти
Кто не отдался вечному теченью,
Не стал богов молить о милосердии.
Но на листе, что должен быть сгореть
От страсти, наполнявшей строки смыслом,
Знак вечности, преодолевший смерть,
Из прошлого потомкам будет выслан…

(Original:
…No Sunday waits beyond the gate
For those who feared the final tide,
Who would not yield themselves to fate
Nor call on Heaven at death's side.
The page that ought to burn away,
Consumed by passions fierce and deep,
Still bears a sign no dark decay
Can wholly claim, nor wholly keep…)

… последние буквы, написанные карандашом, были бесформенными и непомерно большими, они тянулись вниз и наискосок формата, как бы в попытке заглянуть на обратную сторону листа …

Там, на чистой оборотной стороне, уже угадывались будущие рифмы и бесконечные множества интерпретаций, рождающие новые миры…