Молчун

В нашей слободе его звали Молчуном, и я долго думал, что это прозвище, пока не узнал, что человека и вправду крестили Поликарпом, а Молчун прилепилось к нему так плотно, что заменило имя и почти заменило самого человека. Жил он на краю, у солончаков, где земля к осени выступает белым, как будто её присыпали солью неведомого хлеба, и где ничего не растёт, кроме жёсткой осенней травы да чахлого терновника, в котором всегда сидели вороны. Воронья там было неистово много. Они держались стаей, и когда поднимались разом, небо над солончаками делалось рябым, и крик стоял такой, что закладывало уши.
Молчун не говорил. Не от немоты — язык у него был на месте, и в молодости, рассказывали старики, он даже певал на свадьбах, и неплохо. Но в какой-то год — никто точно не помнил, в какой именно, время в нашей слободе текло без зарубок — он замолчал, и с тех пор за тридцать лет не сказал, кажется, и сотни слов. Жил один. Кормился тем, что плёл корзины из лозы, которую резал по оврагу, и менял их в слободе на хлеб, на табак. Менял молча: придёт, поставит корзины у плетня, постоит, заберёт что положат, и уйдёт к своим солончакам, к своим воронам.
Я был мальчишкой и боялся его, как боятся всего, что молчит. Молчание взрослого человека для ребёнка страшнее крика, потому что в крике хоть понятно, чего от тебя хотят, а в молчании — ничего не понятно, и кажется, что за ним прячется что-то огромное, тёмное, готовое в любую минуту назвать тебя по имени.
И вот однажды осенью — мне было тогда лет десять, и стоял тот особенный октябрь, когда ветер не дует ровно, а налетает рывками, будто кто-то невидимый то откроет, то захлопнет дверь, — я заигрался у оврага и забрёл к самым солончакам. Уже смеркалось. Вороны устраивались на ночь в терновнике, переругиваясь, как старухи у колодца. И тут я увидел Молчуна.
Он сидел на корточках у самой воды — там среди солончаков есть мелкое озерцо, мёртвое, солёное, в нём ничего не водится, — и смотрел в эту воду, и губы его шевелились. Он говорил. Беззвучно, но говорил — я видел, как ходят губы, как он то хмурится, то будто усмехается, то поднимает брови, словно слушает ответ. Я замер за кустом. Мне сделалось так жутко и так любопытно разом, что я не мог двинуться.
А потом он меня заметил.
Я думал — закричит, прогонит, может, ударит. Но он только посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом, в котором не было злости, и поманил рукой. И я, сам не знаю почему, подошёл.
Он усадил меня рядом, на землю, и сам сел, и мы стали смотреть на воду вдвоём. Долго смотрели. Вода была гладкая, и в ней дрожали последние отблески неба, и ходили мелкие круги — это ветер. И тут он заговорил.
— Слышишь? — сказал он, и голос у него был хриплый. Это было первое слово, которое я от него услышал, и я вздрогнул всем телом.
— Что? — прошептал я.
— Как они галдят. — Он кивнул на терновник, на ворон. — Вот люди думают: птица кричит без смысла. А она каждое слово выговаривает. Только слова не наши. У неё свой словарь. И у воды свой. И у ветра. Я тридцать лет сижу тут и учусь их разбирать.
Я молчал. Я ничего не понимал, но почему-то верил.
— Я раньше говорил по-вашему, — продолжал он, и говорил медленно, тяжело ворочая каждое слово, будто катил камни в гору. — Много говорил. Болтал. И всё, что наговорил, оказалось — ветер. Понимаешь? Я обещал — и не сделал. Утешал — и обманывал. Клялся — и забывал клятву к утру. Я как-то посчитал, сколько слов человек говорит за день. Тыщи. И из этих тыщ — ни одного, которое бы что-нибудь значило. Все мимо. Все врозь. Как эти вот вороны, только мы себе цену набиваем, что мы, мол, со смыслом, а они без.
Он помолчал, набрал в горсть белой соли с земли, растёр в пальцах.
— А потом у меня померла одна. — Он не сказал кто, и я не спросил. — И я на похоронах должен был сказать слово. Все говорили, и я должен. Встал. Открыл рот. И понял, что нет у меня ни одного слова, которое было бы не враньё. Что всё, что положено говорить в такую минуту, — заёмное, чужое, обмусоленное тыщами ртов до меня. И что если я скажу — я её предам. По-настоящему предам, второй раз. И я закрыл рот. И с тех пор не открывал.
Вороны вдруг сорвались все разом — отчего, не знаю, может, лиса прошла по оврагу, — и небо на минуту почернело, и Молчун поднял лицо к ним, и я увидел, что он улыбается.
— А они вот не врут, — сказал он, когда стихло. — Им незачем. Они кричат то, что есть. И вода говорит то, что есть. И ветер. Я тридцать лет слушаю и понемногу понимаю. И знаешь, что я тебе скажу, мальчик. — Он повернулся ко мне, и глаза его в сумерках были как та вода с отблесками. — Самые верные слова — те, которые не выговоришь. Их можно только держать. Как горячий уголь в горсти. Скажешь — и они погасли. А держишь — и они греют, пока ты живой.
Я не понял тогда и половины. Но я запомнил всё дословно — странным образом, той цепкой мальчишеской памятью, которая хватает то, чего не понимает, и хранит до времени, как белка хранит орех.
Он проводил меня до края солончаков, туда, где начиналась нормальная, живая земля, дальше не пошёл. Постоял, глядя, как я бегу к слободе. Больше он со мной никогда не говорил. Встречая меня после, кивал — и всё.
Через несколько лет он умер, зимой, в своей хибаре у солончаков; нашли его не сразу. Хоронила слобода, как хоронят одиноких — наспех, без слёз. И когда священник спросил, скажет ли кто слово, все молчали, потому что никто его толком не знал, нечего было сказать. Стояли, переминались. Вороны кричали над голым терновником.
И я тогда — мне было уже пятнадцать — вдруг почувствовал, что должен встать и сказать. Что я один тут знаю про него хоть что-то. Я даже шагнул вперёд. Открыл рот.
И закрыл.
Я стоял с открытой, замёрзшей на ветру горстью слов, и держал их, и они грели, и я понял, наконец, спустя пять лет, что он мне тогда у воды сказал. И не сказал ничего. И это было единственное, что я мог для него сделать, — промолчать так же честно, как тридцать лет молчал он.
Ветер налетал рывками, ерошил волосы, гнал по белой земле сухую траву. Вороны галдели — каждая своё, на своём языке, который я так и не выучил, но в тот день, на минуту, кажется, почти разобрал.