Повитуха

Марфа Гавриловна принимала на свет уже сорок лет, и руки её знали то, чего не знала голова. Голова сомневалась, путалась, забывала имена внуков — а руки помнили всё: как дергается дитя в последний час, как женщина прячет страх за стиснутыми зубами. В деревне говорили, что у Марфы руки чужие, приставленные. Что свои она где-то оставила, а эти ей дали взаймы — и оттого она и берёт младенцев так бережно.
В ту зиму, о которой речь, снег выпал рано. Дорогу к Зимятиным заносило за ночь дважды, и Марфа шла по пояс в снегу, неся в платке свёрток с чистым полотном и склянками, и думала о том, что идёт не к роженице, а к тяжбе. Молодая Зимятина, Аграфена, носила уже десятый месяц, и доктор из уезда сказал, что ребёнок не повернулся как надо и что выйдет худо. Доктор уехал. Марфа осталась.
Изба у Зимятиных стояла на отшибе, у самой воды, и вода эта — небольшая речка Утва — зимой не замерзала вся, имела посередине полосу воды, и над ней всегда стоял пар, словно река дышала. Аграфена лежала лицом к окну, к этой воде, и Марфа, войдя, сразу поняла, что разговаривать роженица не будет. Бывают такие — уходят в себя, как в погреб, и закрывают за собой крышку. С такими работают молча.
Она положила руки на живот. И руки сказали ей то, чего она не хотела слышать: дитя сидит неправильно, и сидит давно, и привыкло так сидеть, будто решило не выходить вовсе. Будто там, внутри, ему было о чём ещё подумать.
— Гаврилна, — сказала вдруг Аграфена, не оборачиваясь. — Он мне снился.
— Кто, голубка.
— Который во мне. Каждую ночь снится. И не как дитя, а как взрослый. Стоит на берегу, на той стороне Утвы, где пара много, и не идёт. Я ему кричу: иди же, иди сюда, — а он стоит и смотрит на воду. И говорит: мне тут хорошо, маменька. Мне тут всё видно.
Марфа промолчала. Она слышала за сорок лет всякое — роженицы в горячке несут невесть что, и не дело повитухи слушать сны, дело её — тянуть на свет. Но что-то в голосе Аграфены было такое спокойное, такое не-горячечное, что Марфа на мгновение усомнилась: а кто из них двоих сейчас в большем уме.
— Что ж он там видит, — спросила она, чтобы спросить.
— Всё, что будет, — сказала Аграфена. — Он мне сказал. Сказал: я отсюда знаю, как я умру, и от чего, и в какой год. И знаю, как сама ты помрёшь, маменька, и батя, и все. Я, говорит, тут всё знаю наперёд, как написанное. А выйду — забуду. И буду жить впотьмах, как все.
— На то и живут, что впотьмах, — сказала Марфа. — Зрячему-то не жизнь.
— Вот и он так. Не хочет.
И тут начались боли.
Марфа работала всю ночь, и руки её делали то, что умели, а в избе пахло спиртом и кровью, и тем особым, ничему не подобным запахом, которым пахнет порог между есть и нет. Аграфена кричала, потом не кричала, потом снова кричала, и в промежутках, в той страшной тишине, когда отпускало, всё бормотала про того, на берегу. Что он не идёт. Что упёрся ножками и держится. Что ему туда не хочется, к нам, в потёмки.
К рассвету Марфа поняла, что теряет обоих.
Тогда она сделала то, чего никогда не делала и о чём после не рассказывала никому, даже на исповеди — а особенно на исповеди. Она наклонилась к самому животу, к тугой, горячей, ходящей под кожей жизни, и заговорила. Не молитву. Молитвы она знала плохо и стыдилась их перед Богом, как стыдятся плохого почерка. Она заговорила своими словами, теми, что нашлись.
— Слушай, — сказала она в живот. — Слушай меня, кто бы ты ни был. Ты там стоишь и думаешь, что у тебя там всё видно. И верно, видно. Я тебе завидую, дитя, я бы тоже постояла на том берегу, поглядела бы, отчего да в какой год. Только знаешь что. Видеть наперёд — это не жить. Это уже как помереть, только без отдыха. Ты будешь стоять там и всё знать, и оттого тебе уже ничего не сделается ни ново, ни страшно, ни сладко. А тут, у нас, в потёмках, оттого и больно, что не знаешь. И оттого и хорошо. Ты вот не знаешь, кого полюбишь. И как пахнет первый снег, когда тебе семь, тоже не знаешь, пока не вдохнёшь. Иди сюда и не знай ничего. Это я тебе говорю, я тут сорок лет на воротах стою. Иди в незнание, дитя. Тут только в незнании и жизнь.
И руки её — чужие, приставленные, взятые взаймы руки — повернули.
Что-то поддалось. Аграфена вскрикнула в последний раз — и через минуту в избе закричал другой голос, новый, ничего ещё не знающий голос, голос существа, которое сию секунду забыло всё, что знало на том берегу, и оттого заплакало от ужаса и обиды.
Мальчик был жив. Жива была и мать.
Марфа обмыла его, спеленала и поднесла к окну — она всегда подносила новорождённых к свету, такая была у неё привычка, ненужная, но своя. За окном над Утвой стоял пар, и чёрная незамерзающая полоса дышала среди белого, и на той стороне не было никого — конечно, никого, кто бы там стоял зимой на голом берегу. Мальчик поморщился от света и снова заплакал, и Марфа подумала: вот и хорошо. Плачь. Ты теперь как все, ты теперь ничего не знаешь, и впереди у тебя целая жизнь незнания, и в этом всё твоё богатство.
Аграфена потом не помнила своих слов про берег. Когда Марфа, годы спустя, осторожно намекнула — про сон, про того, кто не хотел идти, — молодая баба, уже не молодая, посмотрела непонимающе и сказала: чего не было, того не было, в горячке чего не приснится. И была права. В горячке чего не приснится.
А мальчик рос обыкновенным. Звали его Тихоном. Был он не глуп и не умён более прочих, разбивал коленки, боялся гусей, потом не боялся, потом полюбил рябую девку с другого края деревни и женился на ней, и пахал, и пил по праздникам, и ничего наперёд не знал — ни про засуху в тот год, когда сгорел овин, ни про сына, который утонет в Утве десяти лет от роду, как раз в той чёрной полосе, ни про то, как сам он состарится и однажды зимним утром не проснётся. Ничего этого он не знал и оттого жил. Болел, радовался, ругался с женой, мирился, смотрел, как идёт первый снег, и каждый раз будто впервые.
Марфа дожила до его свадьбы и умерла вскоре после. Перед смертью руки у неё отнялись первыми — раньше головы, раньше сердца. Лежали поверх одеяла чужие, приставленные, отслужившие своё руки, и она глядела на них и думала о том, скольких они перевели через порог в потёмки, и ни одного — обратно. И ещё думала, лёжа в той последней, уже подступающей ясности, которая приходит к умирающим: что вот теперь и она выходит на тот берег. Где всё видно. Где стоят и не идут.
И ей было любопытно — последним в жизни любопытством, — что же она там увидит. И страшно. И это «страшно» было лучшее, что у неё оставалось, и она держалась за него, как держится за материнский палец только что рождённый, ещё не знающий, что палец — не весь мир.
А за окном текла незамерзающая вода.