Лермонтов. Отделим зёрна от плевел. Кн. 2, Часть49

Начало:  Введение и Содержание –
http://stihi.ru/2024/06/10/1086



« …Я сейчас приехал только в Ставрополь…»
=======================================
Часть 49


9-го мая 1841 года наш Михаил Юрьевич после длинной и утомительной дороги, наконец, прибыл  в Ставрополь… И в этот же день, – либо на следующий (дата на письме отсутствует), – он пишет письмо бабушке:

«Милая бабушка.

Я сейчас приехал только в Ставрополь и пишу к вам; ехал я с Алексеем Аркадьевичем, и ужасно долго ехал, дорога была прескверная, теперь не знаю сам ещё, куда поеду; кажется, прежде отправлюсь в крепость Шуру, где полк, а оттуда постараюсь на воды. Я, слава богу, здоров и спокоен, лишь бы вы были так спокойны, как я: одного только и желаю; пожалуйста, оставайтесь в Петербурге: и для вас и для меня будет лучше во всех отношениях. Скажите Екиму Шангирею, что я ему не советую ехать в Америку, как он располагал, а уж лучше сюда, на Кавказ. Оно и ближе и гораздо веселее.

Я всё надеюсь, милая бабушка, что мне всё-таки выйдет прощенье и я могу выйти в отставку.

Прощайте, милая бабушка, целую ваши ручки и молю бога, чтоб вы были здоровы и спокойны, я прошу вашего благословения.

                Остаюсь п<окорный> внук  Л е р м о н т о в. »

(Конец цитирования)


[Р е м а р к а.   Обратите внимание, дорогой Читатель: Михаил Юрьевич – как друг – советует троюродному брату «Екиму» (Акиму Павловичу Шан-Гирею), собиравшемуся после выхода в отставку уехать на жительство в Америку, этого не делать; а рекомендует – ехать на Кавказ: «и ближе, и веселее». Это я к тому, что нам… второе столетие «ничтоже сумняшеся» и без зазрения совести «втюхивают», – вслед за П.А. Висковатым, – что Лермонтов как раз в это время написал «Прощай, немытая Россия»!..]

Лермонтоведение располагает и ещё одним письмом Михаила Лермонтова, отправленным из Ставрополя 10-го мая 1841 года (дата проставлена рукой Лермонтова) и адресованным Карамзиной Софье Михайловне. Написано оно на французском языке, – его мы (в переводе на русский) тоже прочтём со вниманием:

« <Ставрополь> 10 мая <1841г.>

Только что приехал в Ставрополь, любезная   m-lle Sophie,   и тотчас же отправляюсь в экспедицию со Столыпиным Монго. Пожелайте мне счастья и лёгкого ранения, это самое лучшее, что только можно мне пожелать. Надеюсь, что это письмо застанет вас ещё в С. Петерб<урге> и что в тот момент, когда вы будете его читать, я буду штурмовать   Ч е р к е й .  Так как вы обладаете глубокими познаниями в географии, то я не предлагаю вам посмотреть на карту, чтобы узнать, где это; но, чтобы помочь вашей памяти, скажу, что это находится между Каспийским и Чёрным морем, немного к югу от Москвы и немного к северу от Египта, а главное, довольно близко от Астрахани, которую вы так хорошо знаете.

Не знаю, надолго ли это; но во время переезда мной овладел демон поэзии, сиречь стихов. Я заполнил половину книжки, которую мне подарил Одоевский, что, вероятно, принесло мне счастье. Я дошёл до того, что стал сочинять французские стихи, – о, разврат! Если позволите, я напишу вам их здесь; они очень красивы для первых стихов и в жанре Парни, если вы знаете оного.

О ж и д а н и е

Я жду её на сумрачной равнине;
Вдали я вижу белеющую тень,
Тень, которая тихо подходит…
Но нет! – обманчивая надежда.
Это старая ива, которая  покачивает
Свой ствол, высохший и блестящий.

Я наклоняюсь и слушаю долго:
Мне кажется, я слышу с дороги
Звук, производимый лёгкими шагами,
Нет, не то! Это во мху
Шорох листа, поднимаемого
Ароматным ветром ночи.

Полный горькой тоски,
Я ложусь в густую траву
И засыпаю глубоким сном…
И вдруг я просыпаюсь, дрожа:
Её голос шептал мне на ухо,
Её уста поцеловали мой лоб.


Вы можете видеть из этого, какое благотворное влияние оказала на меня весна, чарующая пора, когда по уши тонешь в грязи, а цветов меньше всего. Итак, я уезжаю вечером; признаюсь вам, что я порядком устал от всех этих путешествий, которым, кажется, суждено длиться вечность. Я хотел написать ещё кое-кому в Петербург, в том числе и г-же Смирновой, но не знаю, будет ли ей приятен этот дерзкий поступок, и потому воздерживаюсь. Если ответите мне, пишите по адресу: в Ставрополь, в штаб генерала Грабе, – я распорядился, чтобы мне пересылали письма, – прощайте; передайте, пожалуйста, всем вашим моё почтение; ещё раз прощайте – будьте здоровы, счастливы и не забывайте меня.
Весь ваш
Л е р м о н т о в. »

[ Р е м а р к а .  Лермонтов пишет: «…Я дошёл до того, что стал сочинять французские стихи, – о, разврат!..» Само по себе слово «разврат» вызывает ассоциации на половую распущенность, но этимология слова (т.е. его происхождение) говорит о более широком понимании его значения. «Разврат» является отглагольным существительным, происходящим от глагола «вращать», и означает принудительный разворот в направлении, противоположном от «правильного». Михаил Юрьевич здесь просто весело шутит с оттенком осуждения своей поэтической «пробы пера»…]


Наше лермонтоведение, – увы, увязшее в ошибочных постулатах, – никак не желает слушать и слЫшать разумные доводы по исправлению неверных утверждений касательно фактов и событий, имевших место в жизни и творчестве Лермонтова. Именитые корифеи лермонтоведения поставили себя так высоко над всеми, кто не вошёл в их узкий кружок «избранных», что высокомерно не хотят слышать ничего нового от других авторов, детально и со знанием дела вникших в судьбу любимого русского поэта: журналистов, общественных деятелей, профессиональных военных, адвокатов и других специалистов (маститые лермонтоведы – как правило, имеют образование историков, филологов и философов: другими словами, являются профессионалами своего дела, но, увы… – ничего не понимающими ни в военной науке, ни в юриспруденции). Однако – прижившиеся в лермонтоведении ошибочные выводы и утверждения, касательно фактов и событий, имевших место в жизни и творчестве поэта,   н е о б х о д и м о   и с п р а в л я т ь :   исправлять на правильные, разумные, логичные и единственно верные. Это я к тому, что ниже мы обратимся к исследованиям профессионального военного: полковника и журналиста «Красной звезды» Николая Сергеевича Калмыкова, который в своей публикации поясняет, что отважный офицер М.Ю. Лермонтов оказался, по мнению недалёких лермонтоведов, – как бы Вы думали: кем? – ни много ни мало… дезертиром!

Но для начала – мы с Вами обратимся к ещё одним воспоминаниям о Лермонтове, возвращавшемся из петербургского отпуска к месту службы, – и мы не можем на них не остановиться. Это воспоминания Петра Ивановича Магденко (1817–1875). И, конечно же, мы выборочно, но основательно, обратимся к страницам всё той же книги в тёмно-зелёном переплёте: «М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников» (см. стр. 386):

«<Весной> 1841 года я в четырёхместной коляске с поваром и лакеем, в качестве ремонтёра <т.е. приобретателя лошадей для войсковых частей – ОНШ> Борисоглебского уланского полка, с подорожною «по казённой надобности» катил с лихой четвернёй к городу Ставрополю. (В то время на Кавказе возили на почтовых превосходно, как нигде в России). Мы остановились перед домом, в котором внизу помещалась почтовая станция, а во втором этаже, кажется, единственная тогда в городе гостиница. Покуда человек мой хлопотал о лошадях, я пошёл наверх и в ожидании обеда стал бродить по комнатам гостиницы. Помещение её было довольно комфортабельно: комнаты высокие, мебель прекрасная. Большие растворённые окна дышали свежим, живительным воздухом. Было обеденное время, и я с любопытством озирался на совершенно новую для меня картину. Всюду военные лица, костюмы – ни одного штатского, и все почти раненые: кто без руки, кто без ноги; на лицах рубцы и шрамы; были и вовсе без рук или без ног, на костылях; немало с чёрными широкими перевязками на голове и руках. Кто в эполетах, кто в сюртуке. Эта картина сбора раненых героев глубоко запала мне в душу. Незадолго перед тем было взято Дарго. Многие из присутствовавших участвовали в славных штурмах этого укреплённого аула.

Зашёл я и в бильярдную. По стенам её тянулись кожаные диваны, на которых восседали штаб-  и  обер-офицеры, тоже большею частью раненые. Два офицера в сюртуках без эполет, одного и того же полка, играли на бильярде. Один из них, по ту сторону бильярда, с левой моей руки, первый обратил на себя моё внимание. Он был среднего роста, с некрасивыми, но невольно поражавшими каждого, симпатичными чертами, с широким лицом, широкоплечий, с широкими скулами, вообще с широкою костью всего остова, немного сутуловат – словом, то, что называется «сбитый человек». Такие люди бывают одарены более или менее почтенною физическою силой. В партнёре его, на которого я обратил затем своё внимание, узнал я бывшего своего товарища Нагорничевского, поступившего в Тенгинский полк, стоявший на Кавказе. Мы сейчас узнали друг друга. Он передал кий другому офицеру и вышел со мною в обеденную комнату.
          – Знаешь ли ты, с кем я играл? – спросил он меня.      
          – Нет! Где же мне знать – я впервые здесь.
          – С Лермонтовым: он был из лейб-гусар за разные проказы переведён по высочайшему повелению в наш полк и едет теперь по окончании отпуска из С.-Петербурга к нам за Лабу.
Отобедав и распростясь с бывшим товарищем, я продолжал путь свой в Пятигорск и Тифлис. Чудное время года, молодость (мне шла двадцать четвёртая весна) и дивные, никогда не снившиеся картины величественного Кавказа… <…> Стали мы спускаться с крутизны – что-то на дороге в долине чернеется. Приблизились мы, и вижу я сломавшуюся телегу, тройку лошадей, ямщика и двух пассажиров, одетых по-кавказски с шашками и кинжалами. Придержали мы лошадей, спрашиваем: чьи люди? Люди в папахах и черкесках верблюжьего сукна отвечали просьбою сказать на станции господам их, что с ними случилось несчастье – ось сломилась. Кто господа ваши? «Лермонтов и Столыпин», – отвечали они разом. Приехав на станцию, я вошёл в комнату для проезжающих и увидел, уже знакомую мне, личность Лермонтова в офицерской шинели с отогнутым воротником – после я заметил, что он и на сюртуке своём имел обыкновение отгинать воротник – и другого офицера чрезвычайно представительной наружности, высокого роста, хорошо сложенного, с низкоостриженною прекрасною головой и выразительным лицом. Это был – тогда, кажется, уже капитан гвардейской артиллерии – Столыпин <А.А. Столыпин-Монго был капитаном Нижегородского драгунского полка – ОНШ>. Я передал им о положении слуг их. Через несколько минут вошёл только что прискакавший фельдъегерь с кожаною сумой на груди. Едва переступил он за порог двери, как Лермонтов с кликом <т.е. окликая – ОНШ>: «А, фельдъегерь, фельдъегерь!» – подскочил к нему и начал снимать с него суму. Фельдъегерь сначала было заупрямился. Столыпин стал говорить, что они едут в действующий отряд, и что, может быть, к ним есть письма из Петербурга. Фельдъегерь утверждал, что он послан «в армию к начальникам»; но Лермонтов сунул ему что-то в руку, выхватил суму и выложил хранившееся в ней на стол. Она, впрочем, не была ни запечатана, ни заперта. Оказались только запечатанные казённые пакеты; писем не было. Я немало удивлялся этой проделке. Вот что, думалось мне, могут дозволять себе петербуржцы.

Солнце уже закатилось, когда я приехал в город, или, вернее, только крепость Георгиевскую. Смотритель сказал мне, что ночью ехать дальше не совсем безопасно. Я решился  остаться ночевать и в ожидании самовара пошёл прогуляться. Вернувшись, я только что принялся пить чай, как в комнату вошли Лермонтов и Столыпин. Они поздоровались со мною, как со старым знакомым, и приняли приглашение выпить чаю. Вошедший смотритель на приказание Лермонтова запрягать лошадей отвечал предостережением в опасности ночного пути. Лермонтов ответил, что он старый кавказец, бывал в экспедициях и его не запугаешь. Решение продолжать путь не изменилось и от смотрительского рассказа, что позавчера в семи верстах от крепости зарезан был черкесами проезжий унтер-офицер. Я с своей стороны тоже стал уговаривать лучше подождать завтрашнего дня, утверждая что-то вроде того, что лучше же приберечь храбрость на время какой-либо экспедиции, чем рисковать жизнью в борьбе с ночными разбойниками. К тому же разразился страшный дождь, и он-то, кажется, сильнее доводов наших подействовал на Лермонтова, который решился-таки заночевать. Принесли что у кого было съестного, явилось на стол кахетинское вино, и мы разговорились. Они расспрашивали меня о цели моей поездки, объяснили, что сами едут в отряд за Лабу, чтобы участвовать в «экспедициях против горцев». Я утверждал, что не понимаю их влечения к трудностям боевой жизни, и противопоставлял ей удовольствия, которые ожидаю от кратковременного пребывания в Пятигорске, в хорошей квартире, с удобствами жизни и разными затеями, которые им в отряде, конечно, доступны не будут…

На другое утро Лермонтов, входя в комнату, в которой я со Столыпиным сидели уже за самоваром, обратясь к последнему, сказал: «Послушай, Столыпин, а ведь теперь в Пятигорске хорошо, там Верзилины (он назвал ещё несколько имён); поедем в Пятигорск». Столыпин отвечал, что это невозможно. «Почему? – быстро спросил Лермонтов, – там комендант старый Ильяшенков, и являться к нему нечего, ничто нам не мешает. Решайся, Столыпин, едем в Пятигорск». С этими словами Лермонтов вышел из комнаты. На дворе лил проливной дождь. Надо заметить, что Пятигорск стоял от Георгиевска <от Георгиевской крепости> на расстоянии сорока вёрст, по тогдашнему – один перегон. Из Георгиевска мне приходилось ехать в одну сторону, им – в другую.

Столыпин сидел, задумавшись. «Ну что, – спросил я его, – решаетесь, капитан?» – «Помилуйте, как нам ехать в Пятигорск, ведь мне поручено везти его в отряд. Вон, – говорил он, указывая на стол, – наша подорожная, а там инструкция – посмотрите». Я поглядел на подорожную, которая лежала раскрытою, а развернуть сложенную инструкцию посовестился и, признаться, очень о том сожалею.

Дверь отворилась, быстро вошёл Лермонтов, сел к столу и, обратясь к Столыпину, произнёс повелительным тоном: «Столыпин, едем в Пятигорск! – с этими словами вынул он из кармана кошелёк с деньгами, взял из него монету и сказал: – Вот, послушай, бросаю полтинник, если упадёт кверху орлом – едем в отряд; если решёткой – едем в Пятигорск. Согласен?»

Столыпин молча кивнул головой. Полтинник был брошен, и к нашим ногам упал решёткою вверх. Лермонтов вскочил и радостно закричал: «В Пятигорск, в Пятигорск! позвать людей, нам уже запрягли!» Люди, два дюжих татарина, узнав, в чём дело, упали перед господами и благодарили их, выражая непритворную радость. «Верно, – думал я, – нелегка пришлась бы им жизнь в отряде».

Лошади были поданы. Я пригласил спутников в свою коляску. Лермонтов и я сидели на задней скамье, Столыпин на передней. Нас обдавало целым потоком дождя. Лермонтову хотелось закурить трубку, – оно оказалось немыслимым. Дорогой и Столыпин и я молчали, Лермонтов говорил почти без умолку и всё время был в каком-то возбуждённом состоянии. Между прочим, он указывал нам на озеро, кругом которого он джигитовал, а трое черкес гонялись за ним, но он ускользнул от них на лихом своём карабахском коне.

Говорил Лермонтов и о вопросах, касавшихся общего положения дел в России. Об одном высокопоставленном лице <вероятно, о Бенкендорфе?.. – ОНШ> я услыхал от него тогда в первый раз в жизни моей такое жёсткое мнение, что оно и теперь ещё кажется мне преувеличенным.

Промокшие до костей, приехали мы в Пятигорск и вместе остановились на бульваре в гостинице, которую содержал армянин Найтаки. Минут через двадцать в мой номер явились Столыпин и Лермонтов, уже переодетыми, в белом, как снег белье и халатах. Лермонтов был в шёлковом тёмно-зелёном с узорами халате, опоясанный толстым снурком с золотыми желудями на концах. Потирая руки от удовольствия, Лермонтов сказал Столыпину: «Ведь и Мартышка, Мартышка здесь. Я сказал Найтаки, чтобы послали за ним».

Именем этим Лермонтов приятельски называл старинного своего хорошего знакомого, а потом скоро противника, которому рок судил убить надёжу русскую на поединке.
 Я познакомился в Пятигорске со всеми людьми, бывавшими у Лермонтова; но весть о печальной кончине поэта нагнала меня уже вне Пятигорска».

[ Р е м а р к а .   П.И. Магденко пишет, что он увидел «…Лермонтова в офицерской шинели с отогнутым воротником», а позже «заметил, что он <Лермонтов> и на сюртуке своём имел обыкновение отгинать воротник». Видимо, «отогнутым» воротником Магденко называет воротник шинели, поднятый кверху, или, как мы бы сказали сегодня, Магденко увидел Лермонтова в офицерской шинели с поднятым воротником: как на моём рисунке, сопровождающем настоящую публикацию, где Лермонтов с помощью фотошопа (спасибо моему сыну Дмитрию) изображён на фоне лермонтовского же рисунка «Эпизод сражения при Валерике»; почему я, рисуя образ Михаила Юрьевича, «подняла воротник»… – объяснения нет: это просто мистика: видимо, чисто интуитивно, поскольку ранее нигде и ни у кого не встречала упоминания о привычке поэта носить верхнюю одежду с «отогнутым воротником» – ОНШ>.

И ещё. Про «армянина Найтаки». К сожалению, точно не помню, но, кажется, у Вадима Александровича Хачикова, – светлая ему память, – в одной из его книг я читала, что Найтаки был родом с греческого острова Итака (связанного с именем Одиссея). Приехавший в Россию (то ли сам хозяин гостиницы, а то ли его предок?..) плохо говорил по-русски, и когда при въездной регистрации спросили его имя, он, как мог, пояснил, что «жил на Итаке»… Услышалось как «Найтаки» – так и записали. ]

(Конец цитирования).

В качестве «пометки на полях» хочу обратить Ваше внимание, дорогой Читатель, на то, что некоторые воспоминания о Лермонтове я цитирую почти что полностью – для того, чтобы Вы могли бы сразу получить полновесное впечатление по исследуемому вопросу, и не были бы вынуждены обращаться к непосредственному источнику.

В комментариях, прилагаемых в конце книги «М.Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников» на странице 604-й, мы можем прочесть следующее: «В тексте первой публикации <данных воспоминаний> было напечатано: «Летом 1841 года», что лишает воспоминания всякой достоверности, т.к. 13 мая Лермонтов уже приехал в Пятигорск. Но Висковатов утверждал, что в рукописи Магденко было написано: «Весной 1841 года». Исправление Висковатова внесено в наст. изд.».      (Конец цитаты).

Дело в том, что воспоминания содержат много подробностей и деталей, которые выдумывать «на пустом месте» Петру Ивановичу Магденко нет необходимости: зачем?.. А ещё… – ну если даже допустить, что в первой публикации и было сказано «Летом…» вместо «Весной…», – так это легко объясняется личным ощущением: разве тёплый, зелёный, цветущий май, когда форма одежды уже облегчённо-весенняя, почти летняя, не может остаться в памяти как «лето»?.. – тем более, что воспоминания писались не по горячим следам, а спустя годы; по крайней мере опубликованы они были в 1879-м году, спустя 38-мь лет после гибели поэта. А ещё – здесь немаловажно отметить, что в этом комментарии дата приезда Лермонтова в Пятигорск (13-е мая) обозначена заведомо неверно, ибо Лермонтов приехал в Пятигорск 23-го мая 1841 года, – и об этом мы с Вами подробнейшим образом «поговорим» далее: на страницах исследований Н.С. Калмыкова.

И ещё. Там же, на странице 604-й комментария к воспоминаниям сказано, что рассказ П.И. Магденко (цитирую) «…о монете, которую Лермонтов бросал, чтобы решить, куда ехать, подтверждается письмом московского знакомого Лермонтова А.А. Кикина 1841 года: «Лермонтов в последнем письме к Мартынову < ? > писал сюда, что он кидал вверх гривенник, загадывал, куда ему ехать. Он упал решетом. Сие означало в Пятигорск, и оттого там погиб». (См.  РС <Русская старина>, 1896, № 2, с. 316). – (Конец цитаты).

…Естественно, что мне захотелось вникнуть в это письмо и прочесть его дословно. Интернет предоставил такую возможность, и я доведу до Вас лишь самое необходимое.  Письмо А.А. Кикина в село Воробьёво от 2-го августа 1841-го года адресовано им своей дочери – в замужестве Марии Алексеевне Бабиной: 

«2 августа 1841 г. Село Воробьёво

Письмо твоё получил… <…>  31-го было рождение матери Мартыновой. Нашёл её в большом горе. Сын ея Николай застрелил мерзавца Лермонтова на дуэли. Как мне жаль бедной бабки его <Арсеньевой>. Всю жизнь ему посвятила и испила от него всю чашу горестей до дна. Жалко и Мартынова. Николай давно в отставке и жил там по-пустому. Теперь сидит в остроге.
Лермонтов в последнем письме к Мартынову писал   с ю д а  <разрядка моя, – ОНШ>, что он кидал вверх гривенник, загадывал, куда ему ехать. Он упал решетом. Сие означало в Пятигорск, и от того там погиб. Пишет: «Хочу ехать к истинному моему другу, который более двадцати наших русских зарезал и теперь смирный!». Довольно этого, чтобы знать, каков был. Он был трус. Хотел и тут отделаться, как с Барантом прежде, сказал, что у него руки не поднимаются, выстрелил вверх, и тогда они с Барантом поцеловались и напились шампанским. Сделал то же и с Мартыновым, но этот, несмотря на то, убил его.  <…> …Кто вспомнит обо мне, благодари. Я уже никому не надобен <«Кикин писал это письмо в преклонных летах», – пояснительная сноска приводится здесь мною из текста цитируемой публикации. ОНШ>. Детей целую и благословляю.
 
Сообщил барон Н.В. Дризенъ.»

(Конец цитирования).


«Русская старина», ежемесячный исторический журнал, выходил в Петербурге в 1870–1918. Основан, издавался и редактировался М. И. Семевским, который неоднократно уличался в недостоверности публикуемого материала, поскольку в своих публикациях выдавал сплетни, выдумки, догадки и предположения за исторические факты, и отнюдь не брезговал непроверенными сведениями. Это Вам, дорогой Читатель, как говорится, «для общего сведения». Редакция журнала, то есть М.И. Семевский, в сноске к публикуемому письму А.А. Кикина поясняет, что это письмо было «доставлено» в редакцию Петром Ивановичем Бабиным (приходившимся сыном Марии Алексеевны Бабиной и внуком А.А. Кикину), – за что редакция «позволяет себе выразить свою искреннюю признательность». Предваряя публикацию вышеозначенного письма, редакция, тем не менее, выражает свою позицию к памяти великого поэта России М.Ю. Лермонтова: «…В Москве у Лермонтова, – говорится в предварении, – было также <как и в Петербурге – ОНШ> немало недоброжелателей. Один из них Алексей Андреевич Кикин, автор нижеследующего письма, по общественному положению, принадлежал к лучшему московскому кругу. Его мнение не безгрешное, как и другие мнения современников…». В самом конце публикации значится: «Сообщил барон Н.В. Дризенъ». Видимо, по тогдашним временам всем эта маленькая приписочка была понятна, а нам приходится догадываться: думается, что слово «сообщил» означает, что «барон Дризенъ», узнав о наличии оного письма, хранящемся у внука А.А. Кикина, поспешил сообщить об этом Семевскому, ну, а тот – не замедлил с публикацией.

Нина Павловна Бойко (на портале «Проза.Ру» – Нина Бойко) в своей публикации приводя этот отрывок из письма Кикина, пишет: «Письмо пензенского помещика А.А. Кикина, – соседа Мартыновых по пензенскому имению, – замечательно тем, что написано по рассказу госпожи Мартыновой – большой, как оказалось, сочинительнице». Однако нельзя не согласиться с Ираклием Луарсабовичем Андрониковым, который пишет: «Кикин знает подробности со слов матери Мартынова. Но даже и это не объясняет вполне злобного и даже злорадного тона его письма».
Алексей Андреевич Кикин (1772–1842) жил по соседству в Пензенской губернии как с бабушкой М. Ю. Лермонтова – Е. А. Арсеньевой, владелицей поместья в Тарханах, так и с семейством Мартыновых: поддерживал соседские отношения с теми и с другими; по свидетельствам, относился к будущему поэту с неприязнью с первой встречи: ну… – не понравился ему мальчишка (как мы знаем, Мишель Юрьевич жил в Тарханах до 13-летнего возраста): то ли «слишком умный», то ли дерзок не по годам, то ли взгляд слишком «взрослый»: пронзающий и пугающий какой-то бездной… (?). А то ли сказал что-то «не в бровь, а в глаз»?.. Как говорят беззубые бабки: так «к-хто ж яго знаить-то?»… Считается, что в 1837-м году в Кисловодске Михаил Юрьевич написал акварельный портрет Алексея Андреевича, – но не все разделяют это мнение: некоторые считают, что это портрет его брата: Кикина Петра Андреевича… Однако при такой, прямо скажем, неудержимой ненависти к Лермонтову – трудно представить, чтобы Кикин-автор-письма мог бы позировать Михаилу Юрьевичу и согласиться, чтобы «этот мерзавец и трус» художественно воссоздавал его «образ»… Либо – художник Лермонтов действительно писал акварельный портрет другого Кикина, т.е. его брата; либо – неприязнь возникла именно в этот период, когда создавался акварельный портрет; либо – Алексей Андреевич Кикин при личном общении умело и старательно лицемерил, скрывая «до поры до времени» своё истинное (отрицательное) отношение к уже прославившемуся Михаилу Лермонтову. Но, думается, что тонко чувствующий на уровне сверх-чувств энергетику собеседника Михаил Юрьевич – не смог бы тратить своё время и творческое вдохновение на человека, который носит в сердце своём ненависть и презрительную злобу к нему персонально. Короче, сам момент возникновения у Кикина ненависти к Лермонтову – нам не известен.
Интернет даёт А.А. Кикину превосходную характеристику: «Выдающийся военный и общественный деятель: генерал майор, герой Отечественной войны 1812 года; после отставки получил чин коллежского асессора; пензенский помещик, также владел имуществом в Симбирской губернии; и ему принадлежит идея строительства храма Христа Спасителя в Москве». Как отмечает Семевский, А.А. Кикин «по общественному положению, принадлежал к лучшему московскому кругу». Но… практически к этому же «лучшему кругу» в Петербурге – принадлежали и главные недоброжелатели, а точнее, враги Михаила Юрьевича Лермонтова: и И.В. Васильчиков, и А.Х. Бенкендорф, и… все прочие, имена которых, – в большей или меньшей степени, – остались в тени неизвестности для лермонтоведения. В том, что у Лермонтова было «немало недоброжелателей» – ничего удивительного нет, ибо так устроен мир: есть единомышленники-друзья, и есть – те, кто живёт по кардинально другим принципам и правилам: враги.
Итак, А.А. Кикин, 31-го (вероятно, июля-месяца) побывав в гостях на дне рождения соседки Елизаветы Михайловны Мартыновой и находясь под впечатлением от услышанных горестей про Николая, сидящего под стражей в Пятигорске за убийство Михаила Лермонтова, – буквально через день (2-го августа 1841 г.) приступил к написанию письма своей дочери, в замужестве Бабиной Марии Алексеевне. Как понял услышанное – так и написал.

Но.
Это не Лермонтов «писал   с ю д а » (в Пензенскую губернию) Николаю Мартынову (Мартынов находился в Пятигорске), а – Мартынов написал своей матери Мартыновой Е.М. о своих пятигорских «бедах-несчастьях» после убийства Лермонтова, а она-то уж и «по-на-рассказывала»: и про «гривенник» (который по воспоминаниям очевидца Магденко был «полтинником»), и про всё остальное со своей «кочки зрения», находясь в полной убеждённости невиновности своего сына Николая… С её же слов «добрый сосед Кикин» в своём письме к дочери – и «излагает», делая собственные выводы «про мерзавца и труса Лермонтова». К тому же, совершенно непонятно, как трактовать фразу из его письма: «Пишет: «Хочу ехать к истинному моему другу, который более двадцати наших русских зарезал и теперь смирный!». Во-первых, о ком именно пишет сам Кикин, а во-вторых,   к т о?.. «пишет»: Мартынов ли матери, или же Лермонтов в письме к Николаю Мартынову? Кто – кому – «друг истинный»? Кто это «более двадцати наших русских зарезал и теперь смирный!»?.. Почему «более двадцати наших русских зарезал», и до сих пор – не в Сибири с кандалами на ногах?.. Почему «теперь смирный!»? То ли потому, что теперь уж – в отставке (если предположить, что речь о Мартынове), а то ли потому, что сам ушёл в мир иной, если допустить, что речь идёт о Лермонтове?.. Интернет предлагает трактовать следующим образом: дескать, по понятиям Кикина – Лермонтов пишет письмо Мартынову, называет его «другом истинным, зарезавшим более двадцати наших русских», причём «истинным» называет потому, что и сам, мол, такой же, как Николай Мартынов… Нет, в таком «винегрете» разобраться – решительно нет никакой возможности... Автору письма Алексею Андреевичу Кикину – …жаль и «бедную бабку» Арсеньеву, страдавшую из-за «эгоистичного внука», и находящуюся «в большом горе» соседку Мартынову, сын которой Николай, «застрелил» Лермонтова, а сам – «давно в отставке и жил в Пятигорске по-пустому»… И самого Николая Мартынова – тоже жаль. …А вот Лермонтов у Кикина – «мерзавец и трус», и его …совсем не жаль: Баранта – не убил («трус»!), и стрелял мимо: из-за страха, конечно же! – «трус»; а потом «с Барантом поцеловался и напились шампанским»! – опять «трус», да ещё и «мерзавец»!.. Помилуйте, да откуда же такие «сведения»? Мы знаем достоверно, что никаких поцелуев, никакого «шампанского» с Барантом пито не было. Трус – не принял бы вызова француза под предлогом законодательного запрета на дуэли. А мерзавец – не стал бы защищать честь русского офицера, ставя на место зарвавшегося француза, и не принял бы с покорностью ссылку на Кавказ в действующую армию как заслуженное и справедливое решение, при этом – факт отправки на линию военных действий не считая наказанием: напротив, – это был опыт, необходимый для дальнейшего познания жизни и дальнейшего творчества. Кстати: а давайте вспомним (здесь очень к месту!..) письмо Михаила Юрьевича, написанное им после возвращения из первой ссылки в конце 1838-го года М.А. Лопухиной: «...Надо вам сказать, что я самый несчастный из людей, и вы поверите мне, когда узнаете, что я каждый день езжу на бал: я бросился в   Б о л ь ш о й   свет: в течение месяца я был в моде, меня разрывали на части. По крайней мере открыто. –  ... –  Тем не менее я скучаю... – Просился на Кавказ – отказали. – Не хотят даже, чтобы меня убили...».
Ненависть А.А. Кикина, – происхождение которой нам не известно, – кипящая в сердце семидесятилетнего старика, сделала его слепым, глухим и ограниченным… Ну да и «бог с ним»!..
А мы с Вами приступим к чтению записи, сделанной 6 мая 1841-го года (ровно за 2 месяца и 9 дней до убийства М.Ю. Лермонтова) в своём дневнике Екатериной Ивановной Мойер (по мужу – Елагиной) о посещении их дома уважаемым гостем Т.Н. Грановским:
«…Он <Грановский – ОНШ> нам читал дивное стихотворение Лермонтова о Наполеоне <«Последнее новоселье» – ОНШ>. Грановский вскоре ушёл, и все пошли спать, кроме Марии, Василия и меня; мы спорили о Лермонтове; Василий утверждал, что молодые люди обожают Лермонтова и видят в нём родоначальника нового поколения, желающего быть героями нашего времени. Я же уверяла Василия, что этот энтузиазм по отношению к автору является наигранным, что существует мода очаровываться Лермонтовым, и что поэтому весь свет им очарован».
[ Д л я   с п р а в к и.   Тимофей Николаевич Грановский (1813–1855) – российский историк, общественный деятель, профессор Московского университета, один из представителей западничества. Заложил основы научной разработки западноевропейского Средневековья, оказал значительное влияние на развитие русской исторической науки.]
Вот, как видим, «весь свет Лермонтовым очарован», и если он «в моде» – то это означает не просто известность, но – сумасшедшую популярность и знаменитость его личности как гения русской литературы. Конечно же, и завистников при этом… – как говорится, «хоть пруд пруди».

А теперь, когда мы внимательно прочли все эти весьма интересные воспоминания, давайте проясним и обсудим кое-какие вопросы, возникающие при ознакомлении с ними.

Некоторые наши с Вами современники высказываются в отрицательно-осуждающем тоне о том, что, мол, офицер поручик Лермонтов «обязан был следовать в действующий отряд», а он, понимаете ли… «решку» бросает!.. В Пятигорск ему, видите ли, хочется!.. А как же насчёт «повоевать»?!. А вот если бы они со Столыпиным следовали далее «за Лабу», глядишь, и не было бы никакой «дуэли»!..

Но так говорят лишь поверхностные «правдолюбцы», которые в силу ограниченности своего ума позволяют себе судить о предмете – не зная всей глубины вопроса. Во-первых, история – сослагательного наклонения не имеет (фраза избитая, но верная). Во-вторых, не судите – и не судимы будете (это по Библии). А в-третьих, не надо представлять себе Лермонтова – дезертиром. Очень убедительно, обоснованно и доказательно исследовал этот вопрос, как говорится, «вдоль и поперёк», Николай Сергеевич Калмыков (1938–2020), – светлая ему память и Царствие Небесное, – к публикации которого мы с Вами ранее уже обращались (см. источник: Н.С. Калмыков. «Друг ли друг Лермонтова? Штрихи к портрету Алексея Столыпина» – см. https://proza.ru/2015/05/29/1480)». Полковник, военный журналист «Красной звезды» – так же, как и мы, был возмущён клеветой и откровенной ложью, которою недоброжелатели чернят и «поливают» имя великого поэта и отважного офицера, настоящего патриота России. Его лермонтоведческие исследования, направленные на восстановление исторической справедливости, заслуживают не только должного внимания лермонтоведения, но и глубокого уважения к его литературно-историческому труду с деталями и подробностями военных экспедиций, с анализом и логическими выводами. Мы с Вами будем читать публикацию Н.С. Калмыкова хоть и не совсем полностью, но – органично следуя логике изложения исследованного им вопроса. (При желании Вы, дорогой Читатель, можете вникнуть и в первоисточник:  https://proza.ru/2015/03/15/933 ). В контексте нашего повествования цитирование работы Калмыкова Н.С. – будет выглядеть как «книжка в книге», на что я иду сознательно и преднамеренно, исходя из того, что мой дорогой Читатель сможет сразу вникнуть в очень немаловажный вопрос, – уже исследованный профессиональным военным журналистом.


Продолжение:
Часть 50. Книжка в книге. Калмыков Н.С. «М.Ю. Лермонтов. Дело о дезертирстве»
http://stihi.ru/2026/06/09/9019

Вернуться:
Часть 48. Последний отпуск… – пять дней в Москве
http://stihi.ru/2026/06/09/8876