Лермонтов. Отделим зёрна от плевел. Кн. 2, Часть50

Начало: Введение и Содержание -
http://stihi.ru/2026/06/10/383


Книжка в книге: Н.С. Калмыков. «М.Ю. Лермонтов. Дело о дезертирстве»
Часть 50


Итак, читаем: 

«С ЧЕГО ВСЁ НАЧАЛОСЬ…
      
        В 1947 году в Пятигорске вышел сборник «М.Ю.Лермонтов. Временник Государственного музея «Домик Лермонтова». (Вып.1)», в котором, в числе других, была опубликована статья сотрудницы музея М. Ф. Николевой «Дата приезда Лермонтова в Пятигорск в 1841 г. (13 мая)». Короткая, в неполные две страницы публикация, посвящённая вроде бы рядовому событию – уточнению одной из дат в биографии поэта – явилась своего рода приговором, обвиняющим поручика Лермонтова в совершении им самого постыдного для русского офицера деяния – в уклонении от обязанностей военной службы. Проще говоря, – в дезертирстве. И пусть читателя не шокирует это слово, применительно к биографии великого поэта. Пишущий эти строки, здесь отнюдь не первооткрыватель. «Открытие» было сделано без малого 70 лет назад публикацией Николевой, точнее, датой, на которую она «вышла» в своём исследовании. Нет-нет, терминов типа «дезертир», «дезертирство» публикация не содержит, – что вы, как можно?! – да только суть это нисколько не меняет. Новая дата в контексте конкретного события офицерской службы Лермонтова никаких иных выводов, кроме как совершенного им дезертирства, не предполагает.

       Сразу поясним, о каком именно событии идет речь. Боюсь разочаровать читателя, но никакие сенсационные открытия его не ждут, речь пойдёт всего-навсего об истории, известной едва ли не каждому со школьной поры. Истории, имеющей однозначное начало и спорный, обличающий конец.

       Итак,  9 мая 1841 года в Ставрополь, где располагался штаб войск на Кавказской линии и в Черномории, из отпуска возвратились поручик Тенгинского пехотного полка М.Ю. Лермонтов и его двоюродный дядя капитан Нижегородского драгунского полка А.А. Столыпин (Монго). Дальнейший их маршрут лежал в направлении дагестанского населённого пункта Темир-Хан-Шура (ныне город Буйнакск). С этим адресом и пометкой 10 мая Лермонтову была вручена подорожная, подписанная генералом П.Х. Граббе, хотя самого генерала в Ставрополе в это время не было. Факт выдачи подорожной Столыпину документально не зафиксирован, возможно, он получил её ещё при убытии в отпуск.

       И ещё одно следует иметь в виду: несмотря на официальную запись в документе, конечный пункт назначения офицеров был совсем другой – район аула Чиркей. Дело в том, что ещё 7 мая Дагестанский экспедиционный отряд, возглавляемый лично командиром Отдельного Кавказского корпуса генералом от инфантерии Е.А. Головиным, покинул места временной дислокации в округе Темир-Хан-Шуры и, взяв направление на северо-запад, двумя колоннами двинулся к аулу Чиркей и его горным окрестностям, превращённым Шамилем в хорошо укрепленный оборонительный район. А через три с небольшим дня с севера-запада навстречу выступил другой экспедиционный отряд – Чеченский. Его возглавил командующий войсками на Кавказской линии и в Черномории генерал-лейтенант П.Х. Граббе. Отрядам предстояло соединиться и общими силами разгромить формирования Шамиля. Где-то на извивах этих горных маршрутов Лермонтову и Столыпину надлежало догнать какое-то из воинских формирований и далее действовать по воле командования.

       Позже, для лучшего понимания ситуации, нам придётся возвратиться к этой части истории с некоторыми дополнительными подробностями, здесь же обозначим лишь несколько значимых штрихов. Уже к вечеру дня приезда (в крайнем случае, на следующий день), не отдохнув как следует после долгой и утомительной дороги (расстояние от Москвы до Ставрополя, согласно "Дорожника, 1824 года", равнялось 1359 1/4 версты), офицеры направились вдогонку за отрядами. Это следует из письма поэта к Софье Николаевне Карамзиной – дочери знаменитого историка. Именно в этом послании поэт называет свой новый пункт назначения – Чиркей. Дословно фраза звучит так: «Надеюсь, что это письмо застанет вас ещё в Санкт-Петерб<урге> и что в ту минуту, когда вы будете его читать, я поднимусь к провалу Черкей» (в исторической литературе нередко использовалось именно такое написание аула Чиркей. – Н.К.).  Дальнейшее, повторюсь, известно со школьных лет: учебники и учителя, основываясь на скоропалительных выводах не очень добросовестных исследователей, нас убедили в том, что вместо прибытия в район боевых действий, Лермонтов и Монго самовольно изменили маршрут и менее чем через трое суток, в первую половину дня 13 мая, оказались среди праздношатающейся публики курортного Пятигорска.

       Ровно об этом и свидетельствует публикация Маргариты Фёдоровны Николевой. Но если всё было именно так и подобный проступок не есть дезертирство, то что тогда?

       Специально для тех, кто захочет самостоятельно разобраться в этой истории, надо иметь в виду: сделать это не так просто.  Текст «обвинительного вердикта» Николевой давно стал библиографической редкостью и, несмотря на то, что на него ссылаются сотни публикаций, само содержание его нигде не приводится, словно оно является государственной тайной особой важности. Разыскать же в библиотеках сборник практически невозможно, по крайней мере, мне, несмотря на многочисленные попытки, это не удалось. Лишь благодаря счастливой идее обратиться с просьбой непосредственно к руководству лермонтовского музея в Пятигорске и отзывчивости его сотрудников, повезло стать обладателем ксерокопии этого реликта. Именно по причине затруднительного доступа к статье позволю себе обнародовать её полный текст.

       «Днём приезда Лермонтова в Пятигорск в 1841 г. до сих пор, на основании указания Мартьянова (Пётр Кузьмич, литератор, автор статей о последних днях жизни поэта. – Н.К.), считалось 23 мая («Истор. Вестн.», 1892   г., 2 кн. стр. 433).
       В письме Карамзиной от 10 мая 1841 г. Лермонтов писал: «Я только что приехал в Ставрополь… и отправлюсь в тот же день в экспедицию со Столыпиным-Монго». В конце письма: «Итак, я уезжаю вечером…» (Собр. Соч. Лермонтова, изд. Асаdemia, т. V, стр. 565).
       Подорожная Лермонтову для проезда в Темир-Хан-Шуру выдана в Ставрополе за № 709 от 10 мая («Литературное наследство», изд. 1941 г., стр.77). Возникает недоумение – где же был Лермонтов две недели до приезда в Пятигорск?
       За время между выездом Лермонтова из Ставрополя и приездом в Пятигорск известен один факт, но без указания даты, это встреча Лермонтова и Столыпина с ремонтёром одного из Кавказских полков – Магденко на почтовой станции в крепости Георгиевской.
       Магденко вспоминает об этой встрече: «Солнце уже закатилось, когда я приехал в город или вернее, только в крепость Георгиевскую. Смотритель сказал мне, что ночью ехать дальше не совсем безопасно. Я решил остаться ночевать… Я только что принялся пить чай, как в комнату вошли Лермонтов и Столыпин. Они поздоровались со мной, как со старым знакомым, и приняли приглашение выпить чаю. Вошедший смотритель на приказание Лермонтова запрягать лошадей, отвечал предостережением в опасности ночного пути. Лермонтов ответил, что он старый кавказец, бывал в экспедициях и его не запугаешь. Решение продолжать путь не изменилось и от смотрительского рассказа, что позавчера в семи верстах от крепости зарезан был черкесами проезжий унтер-офицер. Я,  со своей стороны, тоже стал уговаривать лучше подождать завтрашнего дня, чем рисковать жизнью в борьбе с ночными разбойниками. К тому же разразился страшный дождь, и он-то, кажется, сильнее доводов наших подействовал на Лермонтова, который решился-таки заночевать».
       В 1946 г. научный сотрудник Государственного музея «Домик Лермонтова», С.И. Недумов, нашёл в Ставрополе в Краевом Государственном архиве дело под названием: «Ведомость о происшествиях за первую половину мая 1841 года» (дело № 2317-а, фонд № 79). В этом деле, на странице 111 имеется «Рапорт Георгиевской градской полиции на имя Начальника Кавказской области от 14 мая 1841 г. № 358» следующего содержания:
       «С 10-го под 11-е число сего мая месяца в 12 часов ночи за Подкумком саженях в десяти неизвестные люди три человека, как полагать можно горские хищники или бежавшие из бабуковского аула казаки из татар, напав на ночевавших отставного унтер-офицера Боброва и казённых крестьян Воронежской губернии, Богучарского уезда Дениса и Фёдора Васильченковых, первого убили, а последних изранили кинжалами.
       О происшествии этом вашему превосходительству Георгиевская градская полиция имеет честь донести и доложить, что следствие по этому случаю производится по военному ведомству, а израненные отправлены в госпиталь на излечение».
       Этот документ <по мнению М.Ф. Николевой – ОНШ> указывает, что случай убийства унтер-офицера, о котором говорил смотритель Лермонтову, относя его «к позавчера», произошёл ночью 10-го мая. Следовательно, Лермонтов был на станции Георгиевск и встречался с Магденко 12-го мая, а в Пятигорск приехал 13-го мая, т.к. между Георгиевском и Пятигорском по тогдашней почтовой езде был один перегон. Таким образом, днём приезда М.Ю. Лермонтова в Пятигорск в 1941 г. следует считать 13 мая».

       Что здесь невольно бросается в глаза?  Маргарита Фёдоровна, ссылаясь на письмо Лермонтова к Софье Карамзиной, каким-то невообразимым образом умудрилась не заметить содержащийся в нём самый важный факт – сообщённый поэтом новый адрес, по которому он вместе с родственником отправлялся из Ставрополя «сегодня же» в экспедицию. Очень странно, но населённый пункт Чиркей в статье отсутствует напрочь, хотя поэт не только о нём упомянул в письме, но даже сообщил его примерные координаты, пусть и в шутливой форме («это между Каспийским морем и Чёрным морем, немного к югу от Москвы и немного к северу от Египта»). Какое ещё нужно доказательство того, куда именно отправились Лермонтов и Столыпин?! Вот же оно – перед глазами. Однако Николева, претендующая на роль исследовательницы, словно бы неожиданно впала в состояние полной потери зрения и ничего не смогла разглядеть в строках письма. Зато с поспешностью и необычайной лёгкостью вынесла предельно категоричный обвинительный вердикт, не допускающий даже намёка на возможность каких-то иных толкований и выводов: офицеры вместо боевой экспедиции отправились в курортный Пятигорск. Между тем для подобной категоричности в представленном исследовании трудно обнаружить хотя бы какой-то более или менее реальный довод.

        Обратимся для начала к полицейскому рапорту. Нельзя не заметить, что в нём отсутствует очень важная деталь – допустимые временные рамки трагического происшествия, без чего все дальнейшие рассуждения теряют смысл. Сказанное – не в упрёк полиции. В лермонтовские времена медицинские эксперты время наступления смерти человека могли установить весьма и весьма приблизительно. Потому фраза «с 10-го под 11-е число … в 12 часов ночи» – это в данном случае никакой не аргумент для мотивировки вывода, а что-то вроде гадания на монете – «орёл или решка». Николева, ссылаясь на рапорт, легко посчитала, что убийство произошло ночью 10-го мая и отнесла его «к позавчера». И, не исключено, была права, но не более, чем на 50 процентов. Возражая против этого довода и основываясь на том же документе, ничто не мешает и нам с не меньшей долей вероятности отнести случай, скажем, к часу, двум часам ночи или даже к утру 11 мая. И будем тоже на 50 процентов правы в утверждении, что происшествие произошло вовсе не «позавчера», а – совершенно точно! – «вчера». Ну, и чья версия ближе к истине? Задача, полагаю, оказалась бы не под силу даже мудрейшему из мудрых мудрецов царю Соломону. Впрочем, к своей версии мы сможем добавить ещё и дополнительный бонус, предоставив пару попутных моментов.

       Первый – «смотрительский» рассказ о «позавчерашнем» убийстве унтер-офицера. Приводится он вполне очевидно с целью убедить проезжих офицеров в небезопасности ночных поездок и склонить их на ночлег. Но почему-то при этом не используется другой достаточно веский «козырь» – в лице пострадавших крестьян, хотя они, как и унтер-офицер Бобров, жертвы одного и того же преступления. Разве не логично было бы смотрителю усилить свою аргументацию и представить случившееся в более полном объеме? Но он почему-то о пострадавших крестьянах не говорит ни слова, словно ничего о них не знает. Что, согласимся, довольно странно. Но, может, действительно ничего не знал? Разве не мог произойти в этой же местности несколько днями позже ещё один подобный случай (что, заметим, было не такой уж редкостью в те времена на Кавказе)? И тоже с унтер-офицером, но не с Бобровым, а другим? И без крестьян? Но если подобное предположить, то нужно согласиться с очевидным выводом: история, изложенная в полицейском рапорте, не имеет никакого отношения к тому, о чём идёт речь в воспоминаниях Магденко. И тогда придётся делать ещё одно допущение: встреча ремонтёра с Лермонтовым и Столыпиным в Георгиевске произошла не 12 мая, а в другое время: к примеру, неделю или дней десять спустя. А почему нет? Кстати, именно так считал писатель П.К. Мартьянов, обосновавший вероятную дату приезда Лермонтова и Столыпина в Пятигорск – 23 мая, о чём упоминает в своей статье и М.Ф. Николева. Обосновал, скажем прямо, опираясь лишь на косвенные подтверждения, однако 55 лет эта дата ни у кого не вызывала сомнения и служила источником ссылок сотен публикаций. Среди тех, кто, не сомневаясь, использовал её в своих научных трудах до определённого времени, был и крупнейший советский лермонтовед доктор филологических наук, профессор В.А. Мануйлов, к авторитету которого нам придётся позже обратиться.

       Второй аргумент не столь очевидный, но тем не менее… Полицейский рапорт обнаружил сотрудник Пятигорского музея С.И. Недумов – автор известной книги «Лермонтовский Пятигорск». Возникает вопрос: почему, заимев в руках, на первый взгляд, столь значимый документ, он даже не попытался его обнародовать, а зачем-то передал  Николевой? Чем объяснить этот щедрый жест? Свидетельством особого уважения к коллеге? Или его что-то настораживало в находке? А может,  всё гораздо проще и очевидней – он посчитал документ бездоказательным, по крайней мере, не имеющим к Лермонтову непосредственного отношения? И ведь подобное предположение не лишено оснований. Ибо, чтобы связать его с поэтом в подобном контексте, воистину надо быть только женщиной. Причем, женщиной, даже в малой степени не знакомой с комплексом сомнений, и в дополнение наделённой не поддающейся разумному объяснению пресловутой женской логикой. Только такая женщина, имея перед глазами цитируемое в своей же статье письмо поэта к Карамзиной с сообщением не только об отъезде из Ставрополя «сегодня же в экспедицию», но и адрес следования, способна вдруг искренне удивиться и с наивной непосредственностью задать вопрос: «Возникает недоумение – где же был Лермонтов две недели до приезда в Пятигорск?». Допустить, что офицер догонял экспедиционный отряд, дабы принять участие в боевых действиях, по этой логике получается что-то из области фантастики, а вот выставить его самовольно нарушившим предписание командования и оказавшимся среди праздно фланирующей публики, это и есть сама реальность.
               
               
ОСТОРОЖНО: В.А.ЗАХАРОВ!

       Сомнительная статья – не единственный документ, на который последние десятилетия обычно ссылаются авторы публикаций об этом неоднозначном и всё ещё остающимся не до конца выясненном «фрагменте» офицерской биографии поручика Лермонтова. И даже не первый. Первой традиционно используется ссылка на дореволюционный журнал «Русская старина». Названа она и в монументальной книге В.А. Захарова «Летопись жизни и творчества М.Ю. Лермонтова», вышедшей в 2003 году (Издательский дом «Русская панорама») в серии «Страницы российской истории», членом редколлегии которой значился и сам В.А. Захаров.

       Монументальной не по важности и оригинальности собранных документов, – значительная часть из них неоднократно издавалась другими исследователями и в прошлом, и в позапрошлом веках, – а по объёму: фолиант насчитывает более 700 страниц. На этих многостраничных просторах чему только не нашлось места. И ставшему для Захарова традиционным срамословию советских и некоторых нынешних лермонтоведов, смеющих собственное, в отличие от него, надо понимать, мэтра, мнение иметь. И менторским назиданиям в адрес безвременно ушедшего ко времени выхода в свет захаровского гроссбуха талантливого поэта и журналиста, члена Союза писателей России, сотрудника газеты «Красная звезда» полковника Юрия Николаевича Беличенко – за «многостраничные рассуждения» в книге «Лета Лермонтова», «которые никакого отношения к науке не имеют» (и, заметим, ни сном ни духом, в отличие от самого Захарова, на это никогда не претендовали). И по-детски хвастливо-умилительному рассказу о встрече во времена оно с упомянутым ранее В.А. Мануйловым, который одарил будущего светоча науки собственной книгой с собственноручной же надписью: «Владимиру Александровичу Захарову с добрыми пожеланиями и дружбой. 24 января 1984. Комарово». Ну, как тут не похвалиться этим выдающимся событием перед читателями «Летописи…», а заодно и не представить знаменитого лермонтоведа-исследователя как «моего старшего друга и учителя»?! Ведь всё сошлось почти как у Пушкина: «Старик Мануйлов нас заметил…»

       На странице 553 фолианта Захарова число 13 мая 1841-го подаётся без малейшей тени сомнения, конечно же, как дата приезда Лермонтова со Столыпиным и Магденко в Пятигорск. Ссылки две: одна – на приведённую в начале нашей публикации статью М.Ф. Николевой,  другая – на журнал «Русская старина» с подробными «координатами»: 1870, т. 24, кн. 3, 525-530.   

       Отправимся по указанному «адресу». И с первых шагов столкнёмся с «открытьями чудными»: том 24 за 1870 год, оказывается, разыскать невозможно, даже если привлечь сыщиков Интерпола в полном их составе из всех 190 государств мира. По той причине, что его просто-напросто не существует в указанных временных координатах. Этот том вышел в свет лишь 9 лет спустя – в 1879 году. Именно в нём помещены воспоминания «полтавского и екатеринославского помещика Петра Ивановича Магденки»,  о встречах которого с Лермонтовым и Столыпиным рассказывается в статье Николевой.

       Из краткого вступления к публикации П.А. Висковатова, одного из первых биографов Лермонтова, узнаём, что воспоминания написаны бывшим ремонтёром по его, Висковатова, просьбе. А дальше нас ожидает прямо-таки ошеломляющее захаровское «ноу-хау». Полное наименование статьи в журнале звучит так: «Михаил Юрьевич Лермонтов в июне 1841 г.»  В июне!..  То есть, события, имевшие место быть якобы в мае, случились в другом месяце. А, видимо, чтобы ни у кого не возникало сомнение в отношении конкретного  времени, Магденко начинает своё повествование фразой: «Летом 1841 года…»

       Конечно, тут автора явно подвела память (воспоминания писались тридцать лет спустя): события действительно происходили в мае, другое дело – в каких числах месяца. Но в данном случае важно не столько уточнение времени года, а само это время как факт, взятый Захаровым в качестве ссылки для даты, не имеющей к нему абсолютно никакого отношения.

       Что же получается? Председатель лермонтовской комиссии Союза писателей России, лауреат Всероссийской Лермонтовской премии 2001 года, председатель Российского лермонтовского комитета (все эти регалии «скромно» подписаны под «Вступлением» к своему труду самим же В.А. Захаровым), автор едва ли не доброй сотни статей, десятка книг и прочая, и прочая, и прочая, вместо того, чтобы вникнуть в сочинение Николевой и пусть не опровергнуть вывод, порочащий честь офицера и поэта, а хотя бы насторожить читателей не слишком щепетильным обращением с фактами, сам безоговорочно соглашается с этим выводом. Более того, прибегает к примитивной фальсификации, «пристёгивая» к «компрометирующей» дате документ, свидетельствующий о событии совсем иного временного отрезка. Причём, даже не посчитав нужным хотя бы одним глазом взглянуть в текст, который приводится в качестве документальной ссылки. По Захарову, подобный приём в исследованиях, надо полагать, и есть настоящий научный подход, потому как далее он продолжает множить свои изыскания в том же духе.

       Уже на следующей странице «Летописи…» под числами 14-16 мая 1841 читателей ждёт новое открытие: «Лермонтов и Столыпин встретились с комендантом Пятигорска полковником В.И. Ильяшенковым, которому предъявили два свидетельства о заболевании лихорадкой за №№ 360 и 361 и подали рапорт (надо понимать, один на двоих? – Н.К.), что они нуждаются в пользовании Кавказскими минеральными водами». Откуда вызнались эти даты и сама встреча именно в период 14-16 мая, какой археографической экспедицией были добыты – сия тайна велика есть: ссылки на конкретные документальные источники начисто отсутствуют. Не менее сомнительным  выглядит и сам факт, свидетельствующий о якобы наличии на руках офицеров-отпускников свидетельств о заболевании, датированных, как можно предполагать, первыми часами, как максимум, парой суток после появления их в Ставрополе. Когда бы они успели получить эти документы, зачем они им вдруг понадобились, кто их мог выдать, на каких основаниях? 

       Далее. На страницах 556-557 автор «Летописи…» помещает выразительный отрывок из книги Висковатого: «Тотчас по приезде Лермонтов стал изыскивать средства получить разрешение остаться в Пятигорске. Он обратился к услужливому и «на все руки ловкому» Найтаки, и тот привёл к нему писаря из Пятигорского комендантского управления Карпова, который заведовал полицейскою частью  <…>  и списками вновь прибывающих в Пятигорск путешественников и больных <…>  Он составил рапорт на имя пятигорского коменданта, в котором Лермонтов сказывался больным. Комендант Ильяшенков распорядился об освидетельствовании Михаила Юрьевича комиссией врачей при Пятигорском госпитале. «Я уже раньше, – рассказывал нам  Карпов, – обделал дельце с главным нашим лекарем, титулярным советником Барклай-де-Толли». Лермонтов и Столыпин были признаны больными и подлежащими лечению минеральными ваннами».   

       Вот как! Оказывается, в действительности было дело?! Но…  Всего пятью страницами раньше тот же Захаров помещает следующее утверждение теперь уже литератора  П.К. Мартьянова: «Задержавшись в Ставрополе, Лермонтов и Столыпин исхлопотали себе свидетельства о болезни (№№ 360 и 361), которые им выдали в Ставропольском военном госпитале. Там было указано, что они больны лихорадкой». 

       Позволителен вопрос учёному лермонтоведу В.А. Захарову: если господа офицеры, прибыв из отпуска в Ставрополь, «исхлопотали себе свидетельства о болезни», то  к чему, спрашивается, понадобилось Лермонтову «сказываться больным» и «тотчас по приезде» в Пятигорск затевать целую операцию по добыванию в придачу к уже имеющимся ещё и «липовых» документов – себе и Столыпину? Разве представленных свидетельств о болезни, выданных в ставропольском госпитале и вручённых коменданту, было недостаточно, чтобы остаться здесь или в другом медицинском учреждении для лечения? Зачем, ради каких целей надо было привлекать к этой, не только дурно пахнущей, но и крамольной операции, сомнительные личности, способные на подделку документов – услужливого и «на все руки ловкого» (читай – мошенника!) владельца гостиницы Найтаки и писаря «комендантского управления Карпова» – мастера, как следует из характеристики, обделывать подобного рода «дельца» с привлечением, судя по всему, недалеко ушедшего в моральном плане от обоих этих господ главного лекаря госпиталя Барклая-де-Толли? Как всё представленное в документальной подборке увешанного всякими регалиями лермонтоведа Захарова тут соотносится одно с другим? Где прослеживаются хотя бы слабые следы элементарной логики?

       Кстати, а под каким углом зрения, исходя из подобранных и представленных Захаровым фактов, следует теперь рассматривать информацию, содержащуюся в письме поэта от 10 мая Софье Николаевне Карамзиной: «я только что приехал в Ставрополь… и отправлюсь в тот же день в экспедицию со Столыпиным-Монго», «итак, я уезжаю вечером…»? Как эту информацию соотнести с утверждением: «задержавшись в Ставрополе, Лермонтов и Столыпин исхлопотали себе свидетельства о болезни…»? И не только исхлопотали, а в дополнение ещё и провернули махинацию по добыванию зачем-то срочно понадобившихся в Пятигорске запасных документов о болезни?

       Интересно было бы послушать на этот счёт суждения самого лермонтоведа Захарова. А заодно прояснить и следующий вопрос: когда всё-таки бравые офицеры, по его мнению, успели заболеть лихорадкой? По дороге из Москвы в Ставрополь? Но почему тогда не остались на лечение в Ставрополе, а направились «за Лабу». Спешно, «в тот же день», «вечером»… Кстати, фразу «итак, я уезжаю вечером…» Захаров в своём труде благополучно упустил. Зачем? Не затем ли, что эта фраза ясно свидетельствует: Лермонтов со Столыпиным и в мыслях не держали намерения задержаться ни в Ставрополе, ни тем более в Пятигорске. Их цель была совсем другой: догнать экспедиционный отряд и в его рядах принять участие в боевых действиях против горцев. Что они и торопились сделать. Именно эти следы поспешности отчётливо прочитываются в том же письме Лермонтова к Софье Карамзиной. Воистину нужно быть слепым и глухим, чтобы всего этого ухитриться не замечать и не принимать в расчёт. Невольно приходится думать, что подобный феномен – неожиданная потеря зрения и способности ориентироваться в фактах (вспомним то же самое ранее явственно проявившиеся у М.Ф. Николевой) – есть какое-то неведомое медицинской науке чудо чудное, возникающее, должно быть, под воздействием на некоторые умы мистического гения Лермонтова.

      Обратим внимание и на пассаж такого рода. В документах, помещённых Захаровым в  «Летопись…», Лермонтов и Столыпин, напомним, после отпуска появившись в Ставрополе, «исхлопотали себе свидетельства о болезни (№№ 360 и 361)». С этими свидетельствами отправились в Пятигорск и «тотчас по приезде» начали изыскивать «средства получить разрешение остаться в Пятигорске», естественно, «обделывают дельце» и получают в результате  ещё одни свидетельства о болезни… С точно такими же номерами – 360 и 361. Это следует из помещённого здесь же отношения начальника штаба войск на Кавказской линии и в Черномории флигель-адъютанта полковника А.С. Траскина коменданту Пятигорска полковнику В.И. Ильяшенкову, приславшего рапорта офицеров-отпускников с просьбой разрешить им задержаться в городе для лечения водами. В отношении начальника штаба говорится: «Не видя из представленных вами рапортах от  24 мая сего года за №№ 805 и 806 свидетельств №№ 360 и 361, чтобы Нижегородского драгунского полка капитану Столыпину и Тенгинского пехотного поручику Лермонтову…». Это в каком же, пардон, состоянии надо находиться, чтобы помещать подобную несуразицу в качестве документов в книгу, претендующую на какую-то научность! 

       Трудно не удивиться ещё одному обстоятельству: в непрерывно фигурирующих свидетельствах о болезни не указаны даты и места их выдачи, не называются фамилии врачей, их выдавших. Формальность? Но без этих формальных атрибутов, любая официальная справка превращается в обыкновенную филькину грамоту и вряд ли в каком государственном учреждении может быть приобщённой к делу. Что ныне, что в прошлые времена. Тем более в годы правления императора Николая Павловича с его строгой и жёсткой властной вертикалью. А вот в лермонтовской документалистике эти филькины грамоты спокойно, не старея, «проживают» многие десятилетия, год от года множась в тысячах журнальных и книжных экземпляров, и не только мало кого смущают, но уже привычно используются как подлинные документы, на основании которых делаются сомнительной достоверности обоснования и выводы. Именно по такому принципу оказалась выстроенной, в частности, и биографическая канва Лермонтова, касающаяся появления его со Столыпиным в Пятигорске, а также их «легализации» по подложным документам под маркой заболевания лихорадкой. В результате дружными усилиями нескольких поколений лермонтоведов оба боевых офицера, в недалеком прошлом, кстати, офицеры  гвардии, были по факту возведены, хотим того или нет, в позорную категорию дезертиров.

       Спустя годы после гибели Лермонтова, с бывшим плац-майором, служившим в Пятигорской военной комендатуре Василием Ивановичем Чилаевым (Чиляевым), как с очевидцем былого, неоднократно встречался П.К. Мартьянов и записал его воспоминания о поэте. Часть этих записей в 1892 г. была опубликована в «Историческом вестнике» под названием «Последние дни из жизни М.Ю. Лермонтова», а позже помещены в его же книгу «Дела и люди века» (СПб, 1893). Позже на эти публикации ссылался ещё один известный историк и лермонтовед П.Е. Щёголев, автор «Книги о Лермонтове». Во всех этих изданиях приводится свидетельство Чилаева – вниманние!: «Первую ночь по приезде в Пятигорск они (Лермонтов и Столыпин. – Н.К.) ночевали в гостинице Найтаки. На другой день утром, часов в девять, явились в комендантское управление». Мартьянов, как мы помним, называл датой приезда офицеров в Пятигорск  23 мая. Это самое число названо и в книге Щёголева. «Другой день утром» получается 24 мая, что как раз и соответствует дню появления офицеров у коменданта. Так, скорей всего, в действительности это и было. А называемая Захаровым встреча с комендантом в период 14-16 мая – это, выходит, что-то из области научно-фантастического свиста. Зато свидетельства самого Чилаева в его фолианте днём с огнём не найти. И причину несложно понять. Помести он это свидетельство среди своих нагромождённых конструкций, и зашатается всё это хилое сооружение.

       Но где всё-таки почти две недели «пропадали» Лермонтов со Столыпиным? Для Захарова и иже с ним скорых на выводы знатоков военной биографии поручика М.Ю. Лермонтова этот вопрос, понятно, не стоит. Конечно же, «в бегах», в Пятигорске, с поддельными документами в кармане. И все приведённые контрдоводы вряд ли кого-то из них переубедили или переубедят. Ну да пусть их! А мы, читатель, мысленно переместимся во времени несколько назад и отправимся в северную столицу, где незадолго до излагаемых событий проводили оба офицера отпуск.


ГДЕ «СКРЫВАЛИСЬ» ОФИЦЕРЫ – «ДЕЗЕРТИРЫ»?         
               
     Первое упоминание о заранее обещанной Лермонтову военной экспедиции против горцев, запланированной на весну 1841 года, находим в его письме «милому Биби» – дальнему родственнику по линии Арсеньевых офицеру Лейб-гвардии Егерского полка А.И. Бибикову, откомандированному на Кавказ. Из Санкт-Петербурга поэт пишет ему в Ставрополь: «… 9-го марта отсюда уезжаю заслуживать себе на Кавказе отставку; из Валерикского представления меня здесь вычеркнули; так что даже я не буду иметь утешения носить красной ленточки, когда надену штатский сюртук». И далее: «…отряд не выступит прежде 20 апреля, а я к тому времени непременно буду».

     Планы, однако, переменились. Отпуск подходил к концу, а находившаяся в Тарханах бабушка, из-за весенней распутицы всё не могла выбраться в Санкт-Петербург. Столичные родственники и друзья стали просить об отсрочках. «Мы все, и особенно я, непрерывно приставали к в.<еликому> кн.<язю> Михаилу Павловичу, прося за Лермонтова, и он при большом расположении своём  к Арсеньевой сдался. Я ему всё говорила, что хороший сын матери не может быть дурным сыном отечества, а Лермонтов для бабушки больше, чем сын»  (А. О. Смирнова в передаче П.А. Висковатого). Когда, наконец, Елизавета Алексеевна добралась до столицы, тотчас развернула кипучую деятельность в надежде выполнить просьбу внука – выхлопотать для него отставку.
 
      Похоже, Михаил Юрьевич, хорошо принятый в обществе и литературных кругах столицы, полный творческих замыслов, не сомневался в благополучном исходе этой затеи, в том, что удастся всецело посвятить себя главному своему призванию, в которое с некоторых пор поверил. И на первых порах, казалось, всё к этому шло. Тем неожиданней прозвучал резкий, похожий на рык, властный приказ: в 48 часов покинуть столицу и отправиться к месту службы на Кавказ. 

     В этом положении поэту ничего не оставалось, как воспользоваться
обещанной экспедицией и в очередной раз ступить на полную опасностей военную тропу с надеждой, что судьба снова окажется к нему благосклонной и, наконец, позволит заслужить награду, способную, по устоявшемуся обычаю, даровать надежду на отставку. Воистину: либо пан, либо пропал. Но другой возможности получить шанс на прощение и отставку, кроме как отличиться в боях, для поручика Лермонтова просто не существовало.

     ...Никогда раньше с Москвой, своей малой родиной, он так спешно, как в этот раз, не расставался. Хозяйка московского литературного салона Е.А. Свербеева напишет 10 мая 1841-го в Париж А.И. Тургеневу: «Лермонтов провёл пять дней в Москве, он поспешно уехал на Кавказ, торопясь принять участие в штурме, который ему обещан».

     «Торопясь принять участие в штурме…» – будем держать в памяти эту фразу.
     Алексей Столыпин, чей отпуск удивительным образом совпал с лермонтовским, тоже хлопотал о будущем. На отставку рассчитывать не приходилось, хотя служба давно наскучила и в ноябре 1839 года ему удалось с ней расстаться. Полагал, что навсегда, но не задалось –  случай все повернул вспять. За участие секундантом в дуэли Мишеля с бароном Эрнестом де Барантом  от императора последовало высочайшее замечание: в его летах полезно служить, а не быть праздным. Что это означало, пояснений не требовало. Пришлось вновь облачаться в мундир, правда, уже не гвардии поручика, а капитана драгунского полка.
     Теперь, когда близился к завершению год службы на Кавказе, можно было и напомнить о себе. К тому же, домашние обстоятельства этого требовали. И Монго  решился обратиться с письмом непосредственно к А.Х. Бенкендорфу в надежде, что оно дойдёт и до очей императора. 21 февраля он пишет всесильному шефу жандармов: «Осмеливаюсь доложить Вашему сиятельству, что родной дед мой граф Николай Семенович Мордвинов и родная бабка моя графиня Генриетта Александровна, находящиеся в чрезвычайно преклонных летах, требуют моего при них пребывания в последние дни их жизни». Далее излагалась сама просьба: «…исходатайствовать у доброго государя <…> соизволение причислить меня к такому роду службы, которая дозволяла бы мне провести недолгое остальное время при моих деде и бабушке, а потом, что будет угодно его величеству, то пусть и будет со мною». 

      Как и надеялся Столыпин, письмо до императора дошло, и он соизволил наложить на нём собственноручно резолюцию: «Полк, и ежели действительно усерден, то пусть покажет, то я награжу и для старика и для него». Конкретизировать царскую волю, очевидно, было поручено «правой руке» Бенкендорфа генералу Л.В. Дубельту,  который поручение исполнил письменно: «...как Нижегородский драгунский полк назначен в полном составе своём действовать против неприятеля, а потому вы, без сомнения, сами пожелаете воспользоваться случаем – ещё более доказать на самом деле усердие ваше к службе, – и если вы, одушевляемые оным, поспешите возвратиться в полк и явите в рядах его новые и убедительные опыты сего усердия, тогда его императорское величество не преминет удостоить почтеннейшего деда вашего графа Николая Семёновича Мордвинова и вас самих знаками особенного своего монаршего благоволения».

     Спрашивается: могли ли с учётом всех этих обстоятельств Лермонтов и Столыпин, едва отъехав от Ставрополя в боевую экспедицию, куда оба решительно стремились попасть, вдруг ни с того ни с сего тут же свернуть с пути и буквально «удариться в загул»? Ничего себе боевые офицеры! Хорошо же они выглядели бы после этого в глазах сослуживцев, начальников да и в глазах самого императора! 

     Раньше  мы отметили, что бывший ремонтёр ошибся, относя знакомство с офицерами-попутчиками к лету. Но место, куда держали они путь, запомнил крепко, и в своих воспоминаниях дважды его называет: за Лабу. Лаба – река на Северном Кавказе, левый приток Кубани. И тут человеку, впервые читающему эти строки, ничего не останется, как в недоумении развести руками: вот те на, да это же мистика какая-то! Офицеры ведь из Ставрополя отправились на юго-запад, взяв за начальное направление селение Темир-Хан-Шуру, а, оказывается, одновременно двигались и в прямо противоположном направлении – на северо-запад, за Лабу. Как такое было возможно? Не напутал ли что-то автор воспоминаний?

      Нет, не напутал. Он ведь и сам, как с первых строк сообщает, «катил к городу Ставрополю» (но никак не из Ставрополя, как по логике Николевой и Захарова должно бы быть) – вплоть до Георгиевска – тем же направлением: на северо-запад. На этом пути в какой-то из гостиниц при почтовой станции впервые увидел Лермонтова, далее, сменив лошадей и отобедав, доехал до другой станции, где вновь встретился  уже с Лермонтовым и Монго, а на третьей (Георгиевской) – на правах знакомцев вместе пили чай и вместе остановились на ночёвку. Кстати, на второй станции произошёл случай, мимо которого десятилетиями многие лермонтоведы предпочитали проходить с закрытыми глазами (первым на него обратил внимание Ю.Н. Беличенко в книге «Лета Лермонтова»).

       Через несколько минут, вспоминает Магденко, за ним в комнату для проезжающих вошёл только что прискакавший фельдъегерь с сумкой, следующий «в армию к начальникам». Едва он переступил порог, как к нему подскочил Лермонтов, снял с шеи сумку и выложил хранившееся в ней на стол в поисках писем. Не правда ли, очень причудливая картина предстаёт? Так и выставляется перед очами поэт, в спешке вытряхивающий фельдъегерскую сумку и торопливо перебирающий конверты. Одно только непонятно: откуда могли взяться письма ему или Столыпину, если, следуя той же логике Николевой и Захарова, офицеры сами всего лишь сутки или чуть больше назад покинули Ставрополь, а дорога фельдъегеря заняла времени и того меньше. Остаётся признать, что нашему поэту в тот раз просто захотелось почудить. Однако, стоит взглянуть на ситуацию под ракурсом движения офицеров за Лабу, –
 а это могло быть только после завершения операции в районе Чиркея, – и всё становится предельно понятно. После отъезда из Ставрополя минуло уже не менее десяти дней, так что письма для них вполне могли быть. И направляясь за сотни километров в другую сторону, грешно было не воспользоваться выпавшей оказией и не проверить возможных в адрес офицеров поступлений, дабы они не потерялись на военных путях-дорогах. Так что странное, на первый взгляд, поведение Лермонтова куда как понятно и объяснимо.

       Обратим внимание ещё на один момент, представляющий для нас немалый интерес. Имеется в виду диалог, состоявшийся между Столыпиным и Магденко после того, как, по утверждению последнего, поэт вдруг вознамерился изменить маршрут и завернуть в Пятигорск, а Монго колебался. Вот как изложен этот момент автором.

      «Столыпин сидел задумавшись. «Ну что, – спросил я его, – решаетесь, капитан?» – «Помилуйте, как нам ехать в Пятигорск, ведь мне поручено везти его в отряд. Вон, – говорил он, указывая на стол, – наша подорожная, а там инструкция – посмотрите». Я поглядел на подорожную, которая лежала раскрытою, а развернуть сложенную инструкцию посовестился...»
 
      С точки зрения правил и этики военной службы, этот момент выглядит немыслимо, если не сказать, просто глупо. Лермонтов, как и Столыпин, – офицер. Кто и на каком основании мог поручить «вести его в отряд»? Он что, преступник, арестант, человек, вознамерившийся изменить царю и Отечеству и перебежать к горцам?! И потом, на момент возвращения офицеров из отпуска в Ставрополе «за старшего на хозяйстве» оставался начальник штаба полковник А.С. Траскин. Какие мог он давать инструкции и поручения Столыпину – офицеру Нижегородского драгунского полка (место постоянной дислокации – Грузия), который не входил в состав войск Кавказской линии и, естественно, Траскину, не был подчинён? Но будь это даже не так, кому полковник мог адресовать какую-то инструкцию по поводу Лермонтова? Своему непосредственному начальнику генерал-лейтенанту Граббе? Или начальнику самого Граббе и всего личного состава Кавказского корпуса генералу от инфантерии Головину? Но подобное – обыкновенная бестолковость.

      И всё-таки не станем отметать этот факт, как не вызывающий доверия. Тем более, что инструкция была, её не могло не быть. Вопрос только, какая инструкция и кем выдана? Напомним ещё раз: изложенные события относились ко времени, когда поручик и капитан двигались в сторону реки Лабы, в некий отряд. Такой отряд в это время действительно существовал. Он и название своё получил по имени реки – Лабинский экспедиционный отряд, – и конкретное место сосредоточения имел – крепость Прочный Окоп. Возглавлял его генерал-лейтенант Г.Х. Засс, командующий правым флангом Кавказской линии (с именем генерала Засса, заметим, связано основание города Армавира). Этот отряд, как и два упоминавшихся ранее, был сформирован в начале 1841 года. Именно туда и только туда могли держать путь офицеры. Естественно, направляя их в распоряжение нового командования, старший начальник обязан был передать с ними и некую инструкцию: кто такие, с какой целью направлены в отряд, в каком качестве их лучше всего использовать… Этим начальником был генерал Граббе, которому непосредственно подчинялся генерал Засс. Безусловно, всё делалось с ведома корпусного командира, потому, как без его одобрения Граббе не имел права вместе с Лермонтовым отправлять офицера «чужого» полка капитана Столыпина. Магденко же при изложении эпизода  с инструкцией то ли не понял смысла слов Монго, то ли забыл, какое именно отношение она имела к офицерам.

       Все эти утверждения прямо вытекают из логики событий, но подтвердить их архивными документами невозможно. Их, этих документов, нет, точнее сказать, они пока не найдены. По той причине, что их никто не искал, да и не собирается, похоже, искать и в наши времена. Тем не менее, публикуемые сведения, несмотря на скупость и отрывочность, позволяют зафиксировать маршрут передвижения Лермонтова и его родственника в промежуток времени между возвращением из отпуска и появлением в Пятигорске. Не вызывает сомнения, что после Ставрополя офицеры около четырех-пяти дней добирались до района боевых действий. Появление у них одной подорожной на двоих свидетельствует: выдать её могли только в походном штабе одного из отрядов. Стало быть, до места они добрались, а не сбились в пути, не загуляли по дороге у знакомых или у встречных молодок. А далее возникает частокол вопросов. Если всё сказанное справедливо, зачем надо было, едва прибыв на место, довольно скоро покидать его и направляться ещё в один экспедиционный отряд, находившийся почти за 700 вёрст в противоположной стороне – на правом фланге Кавказской линии? Чего вдруг, с какой целью?

      Надо признать, этот поспешный отъезд плохо вписывается в канву логического развития событий. По всем раскладам, вне зависимости от того, успели офицеры к началу боевых действий или всё прошло без их участия, они должны были бы остаться на месте в составе рот, батальонов или штабов, в которые по прибытию получили назначение, и далее следовать вместе с отрядом (или отрядами) к пунктам прежнего их сосредоточения. Только потом, если не последуют другие назначения, возвращаться в свои полки: Лермонтов – в Тенгинский пехотный, подразделения которого в это время восстанавливали укрепления на Черноморской береговой линии, порушенные горцами в драматические месяцы 1840 года, а Столыпин – в Грузию, где дислоцировались эскадроны Нижегородского драгунского. И всё было бы по-военному чётко, логично и ясно. А что видим на деле? Капитан и поручик, как блуждающие кометы, опять оказываются в дороге. И опять вдвоём, без всяких видимых поводов. Значит, что-то должно было произойти неординарное, что-то кардинально изменило все планы, разрушило все логические схемы. Но что? 
             
     Спешившие к началу экспедиции Лермонтов и Столыпин ещё только появились в Ставрополе, а войска Чеченского отряда, располагавшиеся лагерем в нескольких верстах от крепости Внезапной, утром 11 мая уже начали движение в сторону Салатавии – уникального по неповторимой красоте горного района Северного Дагестана, где, кроме «столичного» аула Чиркей, соседствовали ещё пятнадцать селений. А тремя днями раньше встречным направлением из предместий Темир-Хан-Шуры выступили в поход войска Дагестанского отряда, командованию которого предстояло до подхода главных сил Чеченского отряда провести рекогносцировку подходов к району предстоящих боевых действий, изобилующего причудливыми складками местности, наличием разнообразных ущелий, провалов, пещер, рек и речушек.

      Начинающаяся крупномасштабная операция была утверждена лично императором. Этот момент, обращаясь к солдатам и офицерам, не преминул выделить в своём приказе от 6 мая 1841 года возглавивший Дагестанский отряд «хозяин» Кавказа генерал Головин. «Высочайшая воля Государя Императора, – говорилось в приказе, – призывает нас к новым подвигам против врагов непримиримых, уступающих одной только силе оружия. Не считаю нужным напоминать о долге всех и каждого. Войска Кавказского корпуса храбростью и мужеством своим всегда обращали на себя Высочайшее Монаршее внимание и ныне сделаются его достойными...»
      Пусть не покажется излишним опубликованный здесь фрагмент приказа. Он, как читатель может убедиться, свидетельствует об особой важности, которую придавали этой операции и верховная власть, и командование корпуса. Достаточно сказать, что за прошедшие двадцать четыре года Кавказской войны ещё не случалось, чтобы на ограниченном пространстве против горцев одновременно задействовались силы двух экспедиционных отрядов. И силы немалые. Одних только полнокровных батальонов было привлечено 25. А, помимо них, в боевых порядках находились ещё восемь казачьих и шесть милицейских сотен, более 60 орудийных стволов разных калибров...

      Столь крупная концентрация войск диктовалась возрастающей военной активностью вооружённых формирований горцев под руководством Шамиля, чей авторитет как религиозного вождя в борьбе под знамёнами газавата стремительно повышался. Уже к концу 1830-х годов стало очевидно, что вместо «великого разбойника» и «предводителя скопищ», как ещё недавно высокомерно называли третьего имама некоторые российские генералы, в лице Шамиля войска столкнулись с сильным и умным противником. Естественно, в стратегических планах командования теперь имам значился главной мишенью… <…> Итак, с чисто военной точки зрения результаты операции можно назвать успешными. Но этот успех вряд ли мог сильно порадовать Лермонтова со Столыпиным – все их надежды рухнули в мгновение ока. Тем более, что к реальным боям 12 и 13 мая, учитывая передвижения по незнакомой, во многих местах контролируемой горцами местности, они за три-четыре дня вряд ли могли успеть. Оставалось покориться судьбе или же попытаться упросить командование направить их на участок Кавказской линии, где могли быть реальные шансы отличиться. Надо думать, именно так они и поступили. И получили новое назначение – в экспедиционный отряд генерал-лейтенанта Г.Х. Засса. Иначе, каким образом <они> оказались бы в пути, двигающимися в сторону Лабы? 

      Тут может возникнуть вопрос: а кто такие были для генерал-лейтенанта Граббе эти два офицера, чтобы он вдруг начал заниматься их судьбой? Да ещё в те напряжённые дни, в горячке динамичных событий и нагромождении всякого рода дел, требующих от командующего личного участия? Все так, но не будем забывать: между Граббе и Лермонтовым к тому времени сложились особого рода отношения. Поручик входил в число немногих избранных офицеров, которые в Ставрополе посещали семью Павла Христофоровича, бывали на семейных обедах и ужинах. Началу таких отношений, как можно предполагать, способствовало то, что двоюродный дядя поэта генерал-майор Павел Иванович Петров был старым «ермоловцем», начавшим свою службу на Кавказе практически одновременно с прославленным полководцем, а закончившим её здесь начальником штаба войск на Кавказской линии и в Черномории. Причем, три последних года этой службы прошли под началом предшественника Граббе в должности командующего войсками генерал-лейтенанта А.А. Вельяминова – одного из ближайших друзей и соратников Ермолова, с которым они были на ты и называли друг друга по имени – «Алёша».

      Примечательный для нашей истории штрих: в мае 1818 года Ермолов обратился к дежурному генералу Главного штаба и своему другу генерал-адъютанту А.А. Закревскому с письмом, содержащим просьбу, направить к нему на Кавказ несколько знакомых, проверенных в деле офицеров кавалерии для назначения их на командные должности. Одним из этих офицеров назван П.И. Петров. В августе Алексей Петрович просьбу повторил: «Я виделся с ротмистром Александрийского гусарского полка Петровым и прошу его определить. Я готовлю ему самый распутный полк казачий и знаю, что он поправит…». Просьба  была исполнена, и в сентябре Петров вступил в командование Моздокским казачьим полком. Любопытно, что ещё  одним «вытребованным» офицером был ротмистр того же гусарского полка П.С. Верзилин – будущий генерал, в пятигорской квартире которого в июле 1841 года произошла ссора Лермонтова с Мартыновым, завершившаяся роковой дуэлью.

       На Кавказе Петрову совместно с Граббе послужить не довелось, по состоянию здоровья он вынужден был покинуть должность за четыре месяца до назначения  Павла Христофоровича командующим. Но ещё за два года до этого сам Граббе был уволен сроком на 12 месяцев для излечения болезней на Кавказских минеральных  водах. Доподлинно не известно, в каких местах и какими источниками пользовался он всё это время, но трудно допустить, чтобы бывший адъютант Ермолова, поддерживающий с ним самые тесные отношения, не появлялся регулярно в Ставрополе, не навещал активных участников Отечественной войны генералов-«ермоловцев» Вельяминова и Петрова, с которыми, весьма вероятно, был если не дружен, то хорошо знаком ещё по сражениям, которые выпали на долю всех троих в начале грозного ХIX века.

      Когда после смерти Вельяминова Граббе в апреле 1838 года займёт пост командующего, имя поэта-«штрафника» Лермонтова уже было известно в офицерской среде. Но сам поэт, прощённый императором, незадолго до того покинул Кавказ и находился под Новгородом, где в Селищевских казармах размещались эскадроны Гродненского лейб-гвардии гусарского полка. Лично они познакомились во время второй ссылки офицера. Вряд ли их отношения выходили за рамки чисто служебных, хотя поручик и был представлен членам семьи генерала. Тем не менее, неоспоримым является факт: Павел Христофорович ценил Лермонтова не только как храброго офицера, но и как «человека с талантом». И это многое значило. Ведь он и сам, что называется, дружил с пером. Будущий военный министр и последний в Российской империи генерал-фельдмаршал Д.А. Милютин, молодым офицером служивший на Кавказе под началом Граббе, не преминул это подметить. В 1850 году, вспоминая о военных действиях в Северном Дагестане, он писал то ли с осуждением то ли с завистью: «Перед самым выступлением (в район Ахульго – Н.К.) отдан был по войскам приказ, написанный самим генералом Граббе, который щеголял своим пером и всегда сам редактировал подобные приказы войскам или прокламации к населению».

       Конечно, это всего лишь деталь. Но деталь существенная: далеко не каждый из начальников Лермонтова способен был «щеголять своим пером», а тем более распознать в молодом офицере талант, когда даже некоторые приятели и родственники Михаила Юрьевича ни о чём подобном даже не предполагали. 
 
       В нашем случае был ещё и прямой повод для встречи Лермонтова с командующим в те дни. В средине января при отбытии в свой, как оказалось последний, отпуск генерал поручил ему доставить бывшему «проконсулу Кавказа» Ермолову частное письмо. После этого поручик с командующим ещё не виделись. Разве не веская причина добиться приёма, чтобы доложить о результатах встречи, сообщить о возможных наказах, просьбах или поручениях Алексея Петровича? А заодно не рассказать о собственных проблемах, своих и Алексея Столыпина, не попросить помочь их решить?  Кто на месте Лермонтова не поступил бы таким же образом?!  Тем более, что у него, как офицера Тенгинского пехотного полка, была ещё и дополнительная причина уже иного свойства. И она не могла не тревожить приписанного к этому полку пехотного поручика.

       Несколько раньше кратко говорилось о трагических событиях весны 1840 года, в которых от атак горцев пострадали гарнизоны нескольких укреплений Черноморской береговой линии. Но упомянутые события, несмотря на весь драматизм, отражают лишь малую часть того, что составляло суть военной службы, которую каждодневно, кто дни и недели, а кто месяцы и годы – уж кому как повезёт – несли почти на равных солдаты и офицеры в тех районах. Это для нас сегодняшних Черноморское побережье – райский уголок с пансионатами и санаториями, с чудесным мягким климатом и неповторимой природной красотой. Иным, совсем иным оно было в лермонтовские времена...

       «Климат этой местности далеко не из здоровых: гниющие растения и обширные болота в устьях рек служат источниками губительной малярии или особого вида лихорадки, протекающей чрезвычайно быстро и кончающейся почти всегда смертью».
       «… Построенные на скорую руку из материала, который имелся под рукою, укрепления береговой линии от времени и действия беспрерывных дождей скоро пришли в полное разрушение: бойницы из сырцового кирпича обвалились, внутренняя крутость, облицованная местным камнем, отстала, банкеты (насыпи или ступени у внутренней крутости высокого бруствера для размещения стрелков, ведущих огонь поверх бруствера – Н.К.) и передовые рвы на половину заплыли».  «…В укреплениях находилось много давно уже везде выведенных из употребления единорогов, которые при каждом выстреле опрокидывались назад…»
      «Выходить за валы укрепления в одиночку было опасно, так как горцы подстерегали в ближайших лесах и оврагах. Заготовка дров, сена, пастьба скота, возделывание огородов – все это не обходилось без потерь…». «…Укрепления сносились между собой и с окружающим миром всего два раза в год, когда доставлялся провиант…»
      «Враг в численном отношении превышал несчастные гарнизоны в несколько сот раз… <…>  Вместо 25980 человек, требовавшихся по общему протяжению линии огня, мы располагали всего на всего 2776-ю рядовыми, и из этого числа только половина была на ногах, остальные лежали по госпиталям и лазаретам. <…>  В 1939 году смертность достигала 20 процентов, но в некоторых частях она достигала за несколько месяцев до 50-ти. Так, в 4-й мушкетерской роте тенгинцев, находившейся в гарнизоне Лазарева, за девять месяцев из 200 рядовых, с должным числом унтер-офицеров, осталось в живых всего 108 человек: все остальные умерли. Случалось, что девять десятых солдат лежали больными и некому было занимать крепостные караулы».

      Здесь приведена лишь часть кратких выдержек из книги Д.В. Раковича об истории Тенгинского пехотного полка, значительная часть подразделений которого и составляли гарнизоны укреплений (фортов) на Черноморской береговой линии. Именно во взвода и роты этого полка обычно ссылали проштрафившихся офицеров, сюда «из глубины сибирских руд» прежде всего направлялись рядовыми «помилованные» Николаем I декабристы. Здесь в изнурительной горячке закончил земную жизнь свою прикомандированный к четвёртому батальону полка поэт-декабрист, друг Лермонтова князь Александр Одоевский («Он был мой друг. Уж нет таких друзей»). Покоритель Кавказа А.П. Ермолов просил бывшего своего ординарца генерала Граббе определить именно в этот полк в качестве наказания своего шестнадцатилетнего сына за лень и нежелание учиться, что, естественно, было в точности исполнено и закончилось гибелью молодого человека в бою… Этот несчастный полк лично отобрал «милостивый» император для Лермонтова, посмевшего выйти к барьеру на дуэли с хамовитым французом де Барантом. И кто упрекнёт поэта за то, что под удобным предлогом при выборе возможной смерти от пули в бою или от лихорадки в лазарете он предпочитал первый вариант, как более достойный офицера.
 
      Принимая во внимание сказанное, нельзя исключать того, что Граббе и раньше мог способствовать осуществлению «предпочтительного варианта», по крайней мере, этому не препятствовать. Может, ещё и потому уважил просьбу поручика, и определил вместе со Столыпиным в район дислокации Лабинского отряда. Как раз в это время там строилась Лабинская кордонная линия, позволявшая отодвинуть границу России с верховьев Кубани подальше в глубину Кавказа, населить обширные плодородные земли казацкими станицами, укреплениями, пикетами, постами. Для осуществления этой задачи и был сформирован Лабинский отряд, в состав которого, заметим, входил 5-й (резервный) батальон Тенгинского пехотного полка. Первые месяцы 1841 года отряд занимался преимущественно «разогнанием неприятельских скопищ, собиравшихся в намерении препятствовать устройству новой линии». Случалось, что «разогнания» оборачивались серьёзными вооруженными столкновениями, в которых участвовали сотни и даже тысячи бойцов с обеих сторон. Одно из них произошло 20 марта на подходах к берегам притока реки Лабы Фарса – в двух верстах от места их слияния. Историк Тенгинского полка Д.В. Ракович называет это шестичасовое боевое столкновение одной «из кровопролитнейших битв» на Кавказе. Учитывая, что наши войска потеряли 126 человек убитыми и раненными, слово «битва» здесь звучит вполне уместно.

     В положении Лермонтова и Столыпина полученное от генерала Граббе назначение «за Лабу» как нельзя лучше соответствовало их устремлениям. Но вновь намерениям не суждено было осуществиться. Похоже, Фортуна отчего-то не жаловала своей благосклонностью офицеров, второй раз за короткое время уводя их от желаемой возможности поучаствовать в боевых действиях. Хотя, казалось бы, ничего этому не должно было мешать. Попытки горцев препятствовать устройству новой линии не прекращались, как не прекращались нападения на военных, на жителей переселяющихся казацких станиц. А менее чем через месяц после событий в районе Фарса в верховьях реки Белой стали тайно собираться большие группы вооружённых абадзехов, шапсугов и убыхов с целью разрушить уже построенные укрепления и увлечь в горы население мирных аулов. К счастью, у генерала Г.Х. Засса, кроме хорошо поставленной военной разведки, была широкая сеть информаторов из местного населения. Потому внезапное появление Лабинского отряда вблизи воинственных становищ произвело на неприятеля ошеломляющее воздействие. Как отметил Ракович, «горцы не вступили в бой и с такою поспешностью разбежались, что не представилось даже возможности их преследовать». Как результат, на несколько месяцев в ближайших районах установилось относительное спокойствие.
   
       Когда во второй половине мая Лермонтов со Столыпиным направлялись «за Лабу», они, скорей всего, уже знали и о наступившем там затишье, и о том, что предстоящая экспедиция в глубину «немирной» территории будет предпринята не ранее осени. Это видно из воспоминания корнета М.П. Глебова – секунданта в последовавшей вскоре трагической дуэли у подножия Машука. В воспоминании (известного в изложении П.К. Мартьянова), в частности, говорится о совместной поездке к месту поединка, во время которой поэт делился творческими планами и посетовал: не скоро эти планы удастся осуществить. «Недели через две уже нужно будет отправляться в отряд, к осени пойдём в экспедицию, а из экспедиции когда вернемся!..» 
 
        От кого, кроме генерала Граббе, мог узнать Лермонтов о предстоящей экспедиции? После Чиркея или, что более вероятно, одного из ближайших к этому аулу районов, он со Столыпиным сразу же отправился в Лабинский отряд. Никого из начальников, кто мог бы ещё сообщить о военных планах экспедиционного отряда, ни в пути, ни в Пятигорске, где оба оказались, они, насколько известно, не встречали. Откуда тогда сведения об экспедиции «к осени»? Только от командующего. И это ещё одно свидетельство особых отношений Павла Христофоровича Граббе к опальному поэту.

         История появления Лермонтова и Столыпина вместо Прочного Окопа в курортном Пятигорске, несмотря на кажущуюся очевидность, остаётся в числе не проясненных и загадочных мест в биографии поэта и порождает целый ряд вопросов. В самом деле, если решение Лермонтова изменить маршрут и свернуть в Пятигорск было спонтанным (по Магденко), а не в виду болезненного состояния, то как это увязывается с письмом поэта к бабушке Е.А. Арсеньевой от 9 (или 10) мая из Ставрополя? «…Теперь не знаю сам ещё, куда поеду; – пишет Михаил Юрьевич, – кажется, прежде отправлюсь в крепость Шуру, где полк, а оттуда постараюсь на воды…»

        Слова «в  крепость Шуру, где полк», говорят о том, что письмо было писано до посещения штаба и «представления начальству». Поручик ещё не знал, что Тенгинский полк не будет принимать участия в предстоящей экспедиции и в крепости Шура ни одного подразделения тенгинцев нет. А через несколько часов (или на второй день?) он, побывав в штабе, уже владел информацией и в письме к Софье Карамзиной прибегает к конкретике – они вместе с Монго направляются «к провалу Черкей». Слова из первого письма «на воды» означают, конечно же, лечение водами. Сообщение о лечении в контексте письма, предназначенного для Елизаветы Алексеевны, воспринимается как факт ей известный, а не возникший неожиданно. По всей видимости, об этом намерении внук уже сообщал в одном из предыдущих, писанных бабушке по дороге и не сохранившихся писем. О недомогании Лермонтова и о том, что генерал Граббе в этой связи «дозволил ему остаться несколько времени в Ставрополе», вспомним, писал П.А. Висковатый в примечании к мемуарной статье П.И. Магденко, публикуя её в журнале «Русская старина». Похожее сообщение содержится и у П.К. Мартьянова, который тоже утверждал, что поручику «разрешил <…> пробыть некоторое время в Ставрополе» генерал Граббе. Но есть здесь и существенное дополнение: после отъезда командующего в отряд, исполнявший его должность начальник штаба полковник А.С. Траскин, якобы, «разрешил как Лермонтову, так и спутнику его Столыпину, остаться если нужно по болезни в Пятигорске…». *   
 ----------------------------------
     * «Исторический вестник», 1880 г. Т.1. Из прошлого (стр.881).

      Приведённые ссылки на командующего абсолютно не состоятельны. Как мы уже знаем, к началу мая генерала в Ставрополе не было, он находился в крепости Внезапной, готовя войска Чеченского отряда к предстоящему маршу в район Чиркея. Выходит, оба автора нафантазировали? Именно так, но только в части текстов, сообщающих о встрече Лермонтова и Столыпина с генералом Граббе. «Фантазия», видимо, была вызвана тем, что ни Мартьянов, ни тем более Висковатый, ещё не располагали сколько-нибудь достоверными данными о военных действиях на Кавказе периода весны 1841-го. По крайней мере, оба они считали, что Лабинский экспедиционный отряд возглавлял генерал Граббе.

       Судя по всему, именно исходя из этого, Висковатый решил, что и офицеров после излечения «надо направить» по маршруту командующего – «догонять отряд». Мартьянов подобное мнение проигнорировал и выдвинул свой вариант развития событий: остаться «по болезни в Пятигорске» офицерам разрешил полковник Траскин. Здесь, правда, непонятно, из каких соображений мог исходить начальник штаба, принимая подобное решение. Куда логичней было бы пользовать отпускников по месту их нахождения ставропольским врачам, а не отправлять за 180 верст в Пятигорск. Разве что болезнь требовала лечения именно пятигорскими минеральными водами. Но тут приходится только гадать. Нам ведь ничего не известно ни о болезнях офицеров, ни о том,  на основании каких документов пятигорский комендант полковник Ильяшенков разрешил им остаться в городе для лечения. Да-да, помню-помню – свидетельства о болезни № 360 и № 361!  Более ста лет эти номера кочуют под знаком непременных документов по страницам тысяч книг. Но что именно значится за теми номерами, какой диагноз болезней указан, какой врач выдал свидетельства, в каком госпитале, какого числа? На эти вопросы ответов нет. Нет совсем…

      П.К. Мартьянов, впервые опубликовавший эти документы (точнее сказать, голые цифры под номерами), ни на один из названных вопросов ответов не оставил. Появление самих документов объяснял не очень убедительно: сделал, дескать, в своё время выписки из дела №88 Пятигорского комендантского управления за 1841 год, где свидетельства о болезнях под этими номерами и хранились. Выписки впоследствии передал в Лермонтовский музей при Николаевском кавалерийском училище. И куда всё делось? Ни училища, ни музея при нём давно нет.
            
       В.А. Захаров в своём неоднократно упоминаемом нами труде, видимо, единственный, кто огласил, чем именно заболели офицеры: Лермонтов и Столыпин, утверждает он, предъявили коменданту Ильяшенкову «два свидетельства о заболевании лихорадкой за №№ 360 и 361» (стр. 554). Подтверждающие это утверждение авторы ссылок приводятся на стр. 556. Первый – Щёголев П.Е. Книга о Лермонтове. Второй выпуск. Ленинград. «Прибой». 1929. Стр. 177.  Второй – Мартьянов П.К. Дела и люди века. Отрывки из старой записной книжки. Т. 2. СПб. 1893. Стр. 36. Что нового показывают эти ссылки? Только одно: слово «лихорадка» к означенным под номерами 360 и 361 документам даже близко не приближалось. Обычная неуклюжая придумка, да к тому же помещена под выдуманными датами.
 
      Примечательно, что как раз на странице 177 книги Щёголева находится чрезвычайно интересный для нашей истории документ – рапорт поручика Лермонтова командиру Тенгинского пехотного полка  С.И. Хлюпину от 13 июня 1841 года. «Отправляясь в отряд командующего войсками на Кавказской линии и в Черномории  г. генерал-адъютанта Граббе, заболел я по дороге лихорадкой и, быв освидетельствован в гор. Пятигорске докторами, получил от пятигорского коменданта, г. полковника Ильяшенкова, позволение остаться здесь впредь до излечения».*  Лермонтовский рапорт, –  как видим, ещё один документ, опровергающий всякие измышления по поводу того, что офицеры из Ставрополя вместо боевой экспедиции в районе Чиркея, якобы, отправились в Пятигорск. И не только. Вкупе с письмом к бабушке и к Софье Карамзиной, с некоторыми другими документами, он позволяет если и не восстановить полный сценарий событий между возвращением офицеров из отпуска и появлением их в Пятигорске, то, по крайней мере, верно расставить в нём последовательность действий и событий. Картина предстаёт следующим образом.
--------------------
     * Текст рапорта Лермонтова П.Е. Щёголев даёт со ссылкой на книгу Д.В. Раковича. Но у Раковича использован предлог «на», а не «по», что делает документ в изложении Щёголева, безусловно, ошибочным. См. «Тенгинский полк на Кавказе. Юбилейный выпуск, Тифлис, 1900 (приложения, стр.33). В.А. Захаров, ссылаясь на обоих авторов, не только повторяет ошибку Щёголева, но и добавляет собственную. Начало рапорта он излагает словами «Отправляясь в отряде командующего…», что меняет смысл излагаемого события (стр.561).

     Добираясь до Ставрополя, поэт почувствовал недомогание, возможно, напоминающие уже знакомые симптомы, которые несколько раз раньше оборачивались нешуточными заболеваниями. Посетовал в письме бабушке: так и так, мол, не исключаю, что придётся пользовать себя водами. Состояние поручика каким-то образом отразилось и на Монго. Но в связи с тем, что оба стремились обязательно попасть в экспедицию, а чувствовали себя вполне терпимо, к ставропольским врачам обращаться не стали. Если бы это было не так, то свидетельствами о болезни оказались бы как раз те самые документы № 360 и № 361, какие хранились в деле №88  Пятигорского комендантского управления. Но только с наименованием болезни, фамилией врача, с местом и датой выдачи. И помимо медицинских фраз, в них бы значился ставропольский военный госпиталь, ординатор госпиталя какой-нибудь Фёдоров или Сидоров, и стояло число 9 или 10 мая. И всю эту фактологию Мартьянову не надо было скрывать, делая вид, что её вовсе не существовало. А что ещё ему оставалось, если в свидетельствах, которые он держал в своих руках, значился какой-то неизвестный походный лазарет, а число выдачи стояло то, когда офицеров уже с неделю не могло быть в Ставрополе и почти столько ещё не могло быть в Пятигорске. Кстати, не по этой ли причине Мартьянов упрямо обходил молчанием вопрос, где, по его мнению, без малого две недели могли находиться оба офицера?

       Изложенное, разумеется, только лишь версия. Но по-другому трудно объяснить в этой истории наличие всякого рода нестыковок, намеренных выдумок и намеренных умалчиваний. А завершение версии может быть такой. После окончания боевых действий под Чиркеем при встрече с генералом Граббе офицеры попросили не только направить их в место, где можно будет себя проявить, но и пожаловались на недомогание. В ответ генерал направил их в походный лазарет, а, получив медицинское заключение о заболевании лихорадкой, изложенное в свидетельствах № 360 и № 361, разрешил лечение в одном из госпиталей. При этом, как представляется, он предложил это сделать, если не будет ухудшения здоровья, после приезда на новое место назначения и представления генералу Зассу. Иначе трудно объяснить, зачем нужно было офицерам менять маршрут, да ещё прибегая к жребию, о чём существуют неопровержимые свидетельства. Кстати, здесь нельзя исключать и того, что о необходимости направить на лечение прибывших в его распоряжение офицеров Граббе написал и генералу Зассу – в той самой инструкции, о которой упоминает в своих воспоминаниях случайный попутчик Лермонтова и Столыпина Магденко.


      В 1981 году увидело свет самое, пожалуй, полное научное издание в области лермонтоведения за всё время его существования в стране – «Лермонтовская энциклопедия». К работе над ней были привлечены более 300 учёных из крупнейших университетов и музеев Советского Союза и ряда зарубежных государств: США, Польши, Чехословакии, Румынии, Югославии, Венгрии… Издание осуществлялось под эгидой Института русской литературы АН СССР (Пушкинский дом) и Научно-редакционного совета издательства «Советская Энциклопедия». Главным редактором  был утвержден В.А. Мануйлов.

      Как в этом издании отражены спорные даты? В статье «Пятигорск» днём приезда Лермонтова и Столыпина в город названо «20(?) мая». Это же число и тоже со знаком вопроса приводится также в статье «Ильяшенков». А на стр. 645-654 помещена «Летопись жизни и творчества  М.Ю. Лермонтова», составленная В. Мануйловым и С. Латышевым. В сноске говорится: публикация «является сокращённым и переработанным вариантом книги В.А. Мануйлова» с аналогичным названием (изд. «Наука», 1964). Сообщается также, что при подготовке «Летописи...» учтены новые материалы, появившиеся в печати за последние годы. Здесь 20 мая названо уже без знака вопроса, а как «вероятная дата» приезда поэта в Пятигорск.

      Итак, более 30 лет назад «именем академического издания» была, наконец, «узаконена» если и не совсем точная, то близкая к истинной дата, снимающая с Лермонтова и Столыпина все подозрения в дезертирстве (более точная дата –  и это доказывается по косвенным  фактам – всё-таки 23 мая). И что же, как отреагировал на это «ученик и младший друг» главного редактора «Энциклопедии…» В.А. Мануйлова? Да никак, просто проигнорировал вывод своего учителя. Не посчитал даже нужным при публикации «Летописи жизни и творчества М.Ю. Лермонтова» сделать примечание к сноске М.Ф. Николевой под датой 13 мая 1841 и сообщить читателям об иной временной трактовке, к которой пришёл его друг и учитель. Ничуть не лучше реакция на это событие была и остаётся доныне и со стороны других маститых и не очень литературоведов, писательских союзов и научных сообществ, многочисленных членов лермонтовских комитетов и комиссий, высоких чиновников от культуры и образования. Ничего не было сделано в этом плане и в ходе завершившегося около четырёх лет назад громкого празднования 200-летия со дня рождения поэта. И как тут, право, не удивиться невиданному феномену, не почувствовать своей ущербности, ибо ни понять, ни разгадать этой всеобщей слепоты простому смертному не дано. Только и блеснёт иногда утешительная мысль, что Маргарита Фёдоровна Николева не иначе обладала даром какой-то неведомой миру магии, позволявшей ей своей полутора страничной журнальной публикацией числом менее 900 экземпляров на десятилетия затмить академический 150-тысячныйтираж «Лермонтовской энциклопедии» и продолжать до дня сегодняшнего туманить умы едва ли ни каждого, берущегося за военную биографию поэта и офицера Михаила Юрьевича Лермонтова.
      … И доколе ещё эта магия будет длиться?
      Русь, дай ответ…

© Copyright: Николай Калмыков, 2015
Свидетельство о публикации №215031500933


[Д л я   с п р а в к и .   Лермонтовский музей при Николаевском кавалерийском училище в Санкт-Петербурге не существует в прежнем виде с 1917 года. Он был закрыт после расформирования училища в октябре 1917 года по решению революционного правительства. Большая часть коллекции была передана в Пушкинский Дом (сейчас – Институт русской литературы РАН), где она стала основой Лермонтовского зала. Часть экспонатов была утрачена. Однако в 2024–2025 годах в здании бывшего училища открылся новый музей с названием «Николаевское кавалерийское училище и его выпускники». Он расположен в лицее №280 имени М.Ю. Лермонтова по адресу: Лермонтовский проспект, 54. ]

Итак, если придерживаться хронологии и продолжать исследовать поступательное движение событий, то Вам, дорогой мой Читатель, необходимо   в е р н у т ь с я   (если Вы добросовестно читали с самого начала настоящую публикацию: http://stihi.ru/2023/02/06/5018) в Часть 3-ю под заголовком «…Кавказский наш Монако!». Это и есть та самая точка, от которой мы с Вами начинали исследовать судьбу Михаила Юрьевича Лермонтова, и последние два с небольшим месяца его двадцатишестилетней жизни: короткой и яркой, как молния, озарившей своей вспышкой высокое небо России (http://stihi.ru/2023/11/30/5576 ).

Однако, как я говорила ранее, наше с Вами литературно-публицистическое общение на этом не заканчивается. У нас есть ещё очень много лермонтоведческих вопросов и тем, – и все их мне хочется изложить в этой Второй Книге «Лермонтов. Отделим зёрна от плевел», собрав воедино и мои более ранние разрозненные публикации.


Продолжение следует...

Вернуться:
Часть 49. « …Я сейчас приехал только в Ставрополь…»
http://stihi.ru/2026/06/09/8948