Рецензия на сборник стихов Добровольное изгнание М

Рецензия на книгу:
Матвеева Н. Г. «добровольное изгнание». – Иваново. Изд-во «Талка», 2008.
AB OVO …
Пытаясь, в припадке нежности к подруге, рассказать о том, как случился её дебют-ный сборник «добровольное изгнание», пожалуй, начну «аb ovo». Это наши школьные годы, родной филфак ИвГУ, региональное отделение Союза писателей России…
Именно здесь, на большом столе зала собраний, мы и разложили листы стихотворного пасьянса, а он, как известно, существует, придерживаясь определённых правил. Вот и мы, вдвоем, переставляли, спорили, меняли местами, чтобы пазлы чувств и времени сложилась в книгу.
Рукописные листы, давно хранимые в папке, под гнётом самоцензуры, были со свёрнутыми углами и слегка помяты. А, помяты оттого, что долгое время хранились у меня и все это время читались и перечитывались, и многое, из выбранного нами для первого сборника, помню наизусть, поэтому именно они вошли в сборник. Я счастлива, что знаю их, ещё с вузовских времен и помню первые варианты стихотворений: «Петербург Достоевского», «Нам бы жить не с обидою …», «Молодая цыганка вбежав в полукруг, заметалась в языческом танце…», и считаю прежние варианты более удачными. В памяти и весь цикл стихов к московской выставке Ильи Глазунова в Манеже, мы их апробировали во время вузовской школьно-педагогической практики. Теперь, с разрешения Ниночки Геннадьевны, периодически публикую их в интернете.
Несколько стихотворений, думается, иначе и быть не могло, стали важной составля-ющей и в моей жизни. «Собачий дар – за три версты, учуять вдруг, как ноздри взду-ты, у пробудившейся беды», « Вороний грай да жёсткий стрекот сороки в пол-день…», «Слышать, как падают листья, видеть, как птицы грустят…», они, о слу-чившемся в моей жизни горе.
Памятный портрет моего мужа и стихотворение «Еще в обличии исконном, хотя уже и не дыша, висит во мне твоя душа, меж этим временем и оным, о ребра, точно ветка клена, сухими крыльями шурша», со временем стали неразделимы, я не могу представить их,  существующими врозь. Оно и стало эпитафией моей утрате.

 …USQUE AD MALA
Радуюсь за тех, кто в первый раз откроет сборник и попробую их убедить, что сбор-ник «добровольное изгнание» воспринимается как единое целое и  смысловое драматическое высказывание, где также присутствует и феномен циклизации: город, деревня, море…, и необычный строй стиха. Это не просто несколько лирических текстов, собранных под одной обложкой, а фрагменты внутреннего пути: пути человека, через боль утраты, одиночества, столкновения со временем и собственной болью, состояние человека, оказавшегося между прошлым и настоящим, жизнью и распадом, молчанием и попыткой заговорить. «Так зачем, мне жаждать в мире перемен, когда непрочно так и кратко любое счастье вся и всех».
Не возможно не уловить, что «добровольное изгнание» сразу задаёт направление прочтения: не о внешнем удалении от привычного мира, но внутреннем изгнании. Это изгнание, прежде всего, духовное и нравственное, а временами – надрывного состояния: «Когда и ждать уже невмочь, … когда во мне мой дух бесплоден, тогда бегу от мира прочь». В стихах, этого периода, много боли и стыда, ощущения беды, через телесно ощутимые образы: «словно кожу содрали», «беда обрушилась и смяла камнепадом». Всё держится на соединении физической боли с высоким религиозно-философским звучанием с честной интонацией и художественной силой. Пространство образной системы предельно густо, иногда кажущееся чрезмерно плотным: деревенская Россия, и Москва и Петербург, Иов и пророки, судьба и душа. Именно поэтому, личная боль и получает более широкий смысл.
Ключевая тема исповеди поэта – разрыв между подлинностью и отчуждённостью: «В деревнях заброшенной России, забываешь гонор без причин, просто видишь небо, и косые солнца заходящего лучи: «Хмельной кипрей». Нарочито медленной тишиной прописана деревенская женщина: «вот нагнулась, вёдра подняла, и по каплям сплёскивая солнце, медленно до дому поплыла». В этой сцене: и достоинство, и простота, и красота, также трудно не уловить мысль о стыде перед утраченной человечностью.
Основной мотив: о невозможности полного спасения и невозможности окончатель-ного молчания, человек – на пределе крайнего состояния: «Они меня спросили, мне руки протянув, - «Откуда ты? лишь только и сказала: «Из беды», «зубы выкроши, но трёпом, не дразни судьбу, а лучше, закати ей пир с получки …».
Глубинное я равно неизменно и на природе, где «и солнцем, настоянный гул купо-лов, и осенняя речушка, петербургские лестницы и журавлиный клин осени» – это ставшие частью внутренней драмы знаки душевного состояния. Образ души, которая «висит в тебе…, меж этим временем и оным», одна из болезненных в сборнике. Душа здесь зрима через образ и сильна своей простотой, как и в краткой формуле: «Из беды», и как ответ, и как признание.
Рисунок слияния личного и общекультурного: столичные Петербург – Москва, исторические и библейские имена, явно зрим, и создаёт широкий фон, на котором частная боль преобразуется в общечеловеческую. В стихотворении о Петербурге Достоевского – главный образ – «лестницы». Повтор звучит навязчиво, тревожно стихая и уходя в эхо: «Лестницы, лестницы… в светлое даже и детям не верится, в небе птицею месяц мечется, Петербург Достоевского – лестницы, лестницы …». Лестницы, не просто часть города, а знак тяжёлого, упорного восхождения.
Стоит отметить явно очевидную связь с поэтикой русского стиха: это следы притчевости и причета, а в основном исповедальная традиция, где главное событие происходит внутри души, ибо это поэзия внутреннего предела. Один из устойчивых образов сборника связан с оцепенением и тяжестью: «беда обрушилась и смяла камнепадом», «дорога, свернувшись, под камень ушла». Камень обозначает не только внешнюю преграду, но и состояние души, лишённой движения, а вода и дно с попыткой спасения и невозможностью дотянуться до … души. Умело соединяя и разговорную резкость, и высокую лексику, религиозные формулы и пейзажную точность, автор не боится грубого слова, если оно нужно для нравственного удара.
Архитектоника сборника графически неоднородна – это близко к классической ритмике: тексты, свободные, с неровным дыханием, а рваная интонация передает эмоциональную напряжённость и внутреннюю растерянность. В русской поэзии немало впечатляющих примеров и такая неоднородность, не мешает чтению, а соответствует общему состоянию разлома и внутренней неустойчивости в предчувствии грядущих перемен.
В «Хмельном кипрее» ритм, достаточно плавный, это поддерживает динамику движения: «медленно калитку отворила, медленно ступила на крыльцо». Повтор рабо-тает и по смыслу, и, как сдержанный, почти механический, шаркающий ритм в стихотворении о мальчике в кабинете врача-психиатра: «чинно шли вчерашние безумцы, каждый взгляд на уровне затылка, впереди идущего».
Пунктирно обозначенные сквозные темы, не имитация трагизма, это подлинность интонации и прожитая боль, сказанная через образ, так же как и способность автора к краткой финальной формуле – «Из беды», сильна именно в простоте: и как признание, и как приговор.