Первый день войны

Первый день войны. 
Да-да, наши враги 
Застали нас врасплох. 
Мы не ждали, не ждали. 
Мы не знали, не знали, 
Что они будут подлыми…

И нападут в час ночной, 
Где сон так крепок, земной.

Мы спали — кто с женой, кто с ребенком, 
Кто просто устал за день. 
А они уже шли с подожженным волокном, 
С ножом, с автоматом, как тень.

Не было крика «Вставай!» — был взрыв. 
Не было «Боже, спаси» — был страх. 
Кто-то успел, а кто-то не жив, 
Кто-то застыл в дверях.

И первым делом — вокзалы, мосты, 
И первым делом — детский сад. 
Мы не ждали такой мерзости. 
Мы не знали, что ад — это ад,

Который приходит не из преисподней, 
А из соседней страны. 
Где вчера ещё были «братскими» 
И «дружескими» — до хрипоты.

Первый день войны. 
И никто не знал, сколько их впереди, — 
Долгих, грязных, кровавых, больных, 
Без надежды, без флага, без «после, потом». 
Только «здесь» и «сейчас». 
Только «если мы выживем — то дойдём». 
Только «держи, брат, наказ».

Они думали, мы побежим. 
Они думали, мы сдадимся. 
А мы заплакали в тишине — 
И за оружие взялись.

Не отвага — долг. Не геройство — стыд, 
Что на вражеской технике знак 
Их сраный, как клеймо, стоит, 
А мы проморгали — дурак…

Но хватит слов. Первый день войны. 
Мы его не забудем, как нас ни проси. 
Нам его не забыть, как мы ни пьяны. 
Враг придёт — уходи, не проси.

Но если придётся — вставай, стреляй. 
Не жалей, не молись, не зови. 
Первый день войны — это не май. 
Это память до самой любви,

Что сгорает в огне, а потом — 
Воскресает в могилах, в следах, в тишине. 
Первый день войны. Мы не знали, что он 
Продолжается. И конца не видать. 
Но мы живы. 
И нас не сломать.

Первый день войны позади. 
На второй — ещё не продохнуть. 
Сжались зубы. Сжались груди 
От того, что нельзя вздохнуть.

Не успели схоронить мёртвых, 
А уже — новый пепел летит. 
И ни карт, ни приказов, ни сводок — 
Только голос: «Держись, брат, держи;».

Мать зашила в подол сыну хлеба — 
«Чтоб не сразу, чтоб шёл, чтоб жил». 
А у сына в глазах — это небо, 
Где сегодня всё тот же бой был.

Всё тот же свист, всё тот же запах 
Гари, пота, железа, крови. 
Он целует её в бедные лапы: 
«Всё пройдёт. Всё будет. Ты слови

Мою весточку. Я — как ветер. 
Я вернусь, просто ты жди». 
А вокруг — раскуроченный вечер, 
Руины, осколки и дымы.

Первый день — он был как приговор. 
Второй — как попытка сказать «нет». 
И поднялся с коленей народ, 
Потому что любовь не запрет.

И не танки её убивают, 
И не пушки, и не самолёты. 
Не убили — и не убивают, 
Хоть у них на прицеле широты.

Наши широты — это сердце, 
Что не продано, не сдано в аренду. 
Враг войдёт — и никуда не деться — 
И получит свою кару. Крендельно.

Наконец-то вздохнули. Наконец-то 
Понял он, кто мы есть на самом деле: 
Не рабы, не быдло, не секта, 
А те, кто выжил. В пыли, в капели.

А те, кто выжил — они сильнее, 
Чем все их блоки и их концлагеря. 
Мы не сломлены, нет. Мы — скала. 
Первый день был — но мы не сгорели. 
Второй выдержали. И всё. И хвала

Тем, кто рядом. Тем, кто убит — 
Земля пухом. Тем, кто стоит — 
Стоять. И пока сердце стучит — 
Наши мёртвые с нами. Живы. 
Мы будем.

День десятый — нет сил ни плакать, ни выть. 
Автомат стал рукою. Землянка — домом. 
Мы научились не пить, а только мочить 
То, что движется там, за бугром, за проёмом.

Мы научились спать в три минуты, 
Слышать шорох за сто шагов. 
Научились не помнить маршруты — 
Только цель: вот прицел, вот враг, вот ров.

И не плачем — воды набрать в рот. 
И не просим — зачем? Не дадут. 
Только шепчем: «Господь, упокой…» — 
И вперёд, где огонь и где трупный уют.

В день двадцатый пришла похоронка 
На соседа. Сосед был свой: 
Улыбался, ходил в сторонку, 
Не был жадным, не пил, не ныл.

Мать его получила бумажку 
И упала на снег — в тот же миг. 
Мы молчали. Молчал даже шашка 
На боку у убитой. Постиг

Тишина. А потом — завыванье, 
Не людское — земли, небес. 
Потому что такое молчанье — 
Это самый страшный из всех процессов.

А на фронте — грязь, вши, снаряды. 
И ни шагу назад, хоть убей. 
«За Россию! За жизнь! За правду!» — 
Кто-то крикнул. И стало теплей.

Ненадолго. На выдох. На пулю. 
На последнюю: «Мама, прости». 
День тридцатый — уже не сутулят 
Спины те, кто устал ползти.

Те, кто падал и встал, и снова 
Шёл на танки с гранатой в руке. 
Не герои — мы просто такое 
Видели. И теперь — в тоске

Память наша. Она не отпустит. 
Ни на миг, ни на час, ни во сне. 
Первый день был… Сейчас — просто, пусть 
Ветер воет в могильной стене,

В этой выжженной, чёрной, пустой — 
Не земле, а золе от земли. 
Но мы живы. И враг не с тобой. 
А с тобой — мы. И мы не ушли.

Мы остались. В окопах, в блиндажах, 
В госпиталях, в молитвах, в слезах, 
В тех, кто рядом, в крови, во вшах, 
В тех, кто крикнул «ура» и затих, на плаху

Лег, но выжил. И выжил — ты. 
Это день. Неважно, который. 
Мы не знали, что жизнь — это битва. 
Но когда её начали — поздно 

Отступать. И мы не отступим. 
Даже если конец — никогда. 
Первый день был. Он в сердце, в нахмуре. 
Он в нас. Навсегда. Навсегда.