Алмаз

Валились деревья
Не встретивши неба,
Валились
И ветви их соединялись,
Чтоб в братстве погибнуть
И песенном бреде,
И так вот обнявшись,
Судьбою менялись.
Но судьбы как сроки,
Как грязные вещи
Сомкнувшись боками
Давили сильнее,
И только деревья стонали зловеще,
О небе и вспомнить уже, не умея.
И все-таки, где-то осталась надежда
Быть может, меж жестких
Упругих волокон,
Она ощущала дыханье как прежде,
Как прежде жила независимым вздохом.
И в памяти
Яркого Солнца восторги
Никак не могли безвозвратно исчезнуть.
И ежесекундно
В давильне волокон
Они пробуждали забытую нежность
И так день за днем,
Обратившись графитом,
Надежда плотнилась в надежду слепую
И все-таки черным углем-антрацитом
Остаться служить не могла ни в какую.
А сверху пучина
Бурлила и пела
Свои непонятные песни о братстве.
И тут в глубине
Она не умела
Поведать
Как небо большое прекрасно.
Она от давленья
Лишь букву для фразы
Могла обозначить
В мучении диком.
И небо большое
Решило алмазом
Вдруг сделать ее в изумленье великом.
За то, что в болоте росла и упала,
За то, что питалась болотною тиной.
За то, что, ведь все-таки улыбалась,
И помнила небо неодолимо.

И вот он лежит на столе как орешек
И можно в ладонь его сжать, чтоб потрогать.
И все-таки выждав какое-то время,
Разжать и воскликнуть:
Как неба в нем много!