Канун, перед мартовским снегом

Канун, перед мартовским снегом

I
      В ту ноябрьскую ночь над Москвой стоял тот особенный, тяжелый туман, который бывает только в затяжную, гнилую осень, когда земля уже остыла, но еще не замерзла, и оттого воздух кажется густым, пахнущим мокрым гранитом и палой, прелой листвой. В Александровском саду, за запертыми коваными воротами, старые липы стояли черные, обнаженные; их мокрые ветви тихо, беззвучно качались под редкими каплями дождя, переходящего в крупный, тающий снег. Природа была равнодушна к тому, что в огромном здании за зубчатой стеной умер старик, правивший восемнадцать лет, и что теперь сотни живых, шевелящихся, дышащих людей замерли в ожидании утреннего Пленума, точно птицы перед грозой.
      В кабинете на Старой площади, за глухими двойными дверями, обитыми зеленым сукном, сидел Константин Устинович Черненко. На столе его, под зеленой лампой, аккуратными стопками лежали папки общего отдела — те самые бумаги, через которые он привык управлять огромной, невидимой человеческой массой. Черненко был нездоров; его грудь, скованная старой, привычной эмфиземой, дышала тяжело, с коротким свистом, похожим на шорох сухой травы.
      Он посмотрел в окно, туда, где за пеленой тумана угадывался силуэт Кремля. Ему казалось, что все его сорокалетнее служение партии, все эти бессонные ночи, стенограммы, бесконечные перекладывания циркуляров вели его именно к этому утру.
Черненко знал, какая колоссальная, неповоротливая и сытая сила стояла за его плечами — весь этот «днепропетровский клан», могущественные хозяева жизни из южных промышленных областей, которых покойный Леонид Ильич бережно взрастил и рассадил по ключевым креслам империи. Они были плоть от плоти той, прежней эпохи: люди, любившие ясный порядок, хлебные места, долгие застолья и понятную, предсказуемую тишину. Для них Константин Устинович был не просто своим — он был их щитом от зловещего, всевидящего Комитета. Они панически боялись перемен, и Черненко, сам плоть от плоти этой партийной канцелярии, чувствовал себя обязанным сберечь их покой.
      Он вспомнил, как покойный Леонид Ильич еще месяц назад, трепля его по плечу своей тяжелой, слабеющей рукой, говорил: «Костя, ты присмотри тут... присмотри». И Костя присматривал. Но теперь между ним и этим «присмотром» встала глухая, ледяная стена, от которой пахло лекарствами и архивной пылью.

II
      В это же время в другом конце города, в тихой квартире на Кутузовском проспекте, Юрий Владимирович Андропов стоял у окна, не зажигая света. На нем был простой шерстяной кардиган, наброшенный на плечи, и эта домашняя одежда странно не вязалась с его бледным, вытянутым лицом, на котором, как на посмертной маске, застыли глубокие складки у губ. Его почки, уже почти отказавшие, глухо и ровно ныли, напоминая о том, что времени у него осталось ровно столько, сколько нужно, чтобы сделать первый шаг. Но не больше.
      Андропов не думал о Черненко. Он думал о той невидимой машине, которую он создавал пятнадцать лет в Комитете. Но он знал и другое: одной чекистской воли мало, чтобы повернуть эту огромную страну. Нужна была сталь. И эта сталь у него была. Накануне вечером в тишине узкого Политбюро маршал Устинов — несокрушимый министр обороны, державший в руках миллионную армию и весь оборонный щит державы — веско, словно обрубил канат, произнес: «Армия пойдет за Андроповым». Этот союз двух технократов, двух Юриев (как в шутку, по секретному шифру, они иногда называли друг друга), предопределил всё. Партийные чиновники Черненко могли сколь угодно долго шуршать бумагами, но против союза Лубянки и армии они были бессильны.
      Ему казалось, что он знает про эту страну всё: сколько тонн зерна сгноили на элеваторах, сколько валюты ушло на поддержку зарубежных компартий, какие мысли бродят в головах интеллигентов на окраинах империи. Он чувствовал себя хирургом, который подошел к телу больного, огромного, засыпающего великана.
      Вдруг в углу комнаты, где тень от тяжелой шторы ложилась на книжный шкаф, Юрию Владимировичу показалось странное шевеление. Туман за окном словно сгустился, приобретя форму человеческой фигуры — без лица, но в старом, довоенном френче. Фигура не говорила, но Андропов ясно, всем своим существом, услышал мысль, шедшую от нее: «Ты хочешь порядка, Юра? Ты думаешь, что сможешь удержать то, что разваливается от собственной тяжести? Возьми. Но помни: цена порядка — твоя последняя кровь. Ты не увидишь весны».
     Андропов не вздрогнул. Как человек сугубо рациональный, он знал, что это лишь галлюцинация, вызванная избытком мочевины в крови и бессонницей. Но внутри него, в самой глубине его холодного, чекистского ума, что-то согласилось с этой тенью. Он кивнул туману. Договор был заключен не на бумаге и не кровью — он был скреплен этим молчаливым согласием смертельно больного человека, готового отдать свои последние пятнадцать месяцев ради призрака государственной воли.

III
      А далеко за океаном, в Вашингтоне, где день только катился к вечеру, в кабинете аналитического центра ЦРУ в Лэнгли горели люминесцентные лампы. Молодой аналитик по фамилии Миллер раскладывал на столе спутниковые снимки ночной Москвы и распечатки перехваченных шифровок.
На снимках Кремль выглядел как темное, застывшее пятно, окруженное цепочками редких огней. На одном из фото, сделанном с высоты в сотни километров, у Спасских ворот виднелись три черные точки — правительственные «Чайки».
      — Они играют в престолы, — сказал Миллер своему начальнику, неторопливо раскуривая трубку. — Черненко — это продолжение спячки. С ним мы можем договориться по зерну и разоружению, он предсказуем, как старый амбарный замок. Но если пройдет Андропов... Этот парень начнет закручивать гайки так, что резьбу сорвет. Нам нужно готовить новые бюджеты под «Звездные войны».
      Начальник посмотрел на снимок, где сквозь облака едва проступали контуры Мавзолея. — Они оба покойники, Миллер, — тихо произнес он, всматриваясь в серую зернистость фотографии. — Наши медики дают Андропову год, Черненко — немногим больше. Мы смотрим на борьбу двух призраков за право управлять кладбищем. Какая разница, кто из них победит завтра на Пленуме? Нам нужно смотреть за спины этих стариков. Там подрастает кто-то помоложе.

IV
    Утро 12 ноября выдалось ясным и морозным. Туман прибило к земле, и над Красной площадью поднялось бледное, холодное солнце, которое не грело, но резко очерчивало контуры зданий.
      В Свердловском зале Кремля сидели сотни людей. Они сидели плотно, плечом к плечу, в своих одинаковых серых и синих костюмах, со значками и медальками  на лацканах. Интрига для большинства присутствующих сохранялась до той самой секунды, пока в президиум не начали выходить члены Политбюро. Все ждали: кто пойдет первым? Кто сядет в центре?
Дверь открылась. Первым, чуть прихрамывая, но держа спину неестественно прямо, вошел Юрий Андропов. За ним, глядя в пол и тяжело, шумно дыша, шел Константин Черненко.
      Зал замер на долю секунды — то было мгновение, когда история выбирала свой путь, — а затем разразился единодушным, мерным, пугающим своей механической силой рукоплесканием. Люди хлопали, вставали, смотрели на Андропова, и в этом шуме ладоней не было ни радости, ни торжества — было лишь облегчение аппаратного зверя, который понял, кому теперь нужно служить.
Черненко стоял у трибуны. Ему выпала доля — по сценарию, написанному накануне, — самому открыть Пленум и предложить кандидатуру Андропова. Он читал текст по бумажке, его голос срывался на сип, и в этот момент он казался себе маленьким мальчиком, которого оставили в темной комнате. Он знал, что проиграл. Но он также знал — то странное знание, которое приходит к людям на пороге небытия, — что этот бледный человек в очках, который сейчас принимает овации, долго не удержит этот зал.

Эпилог

    Прошло всего пятнадцать месяцев. В феврале 1984 года, когда за окнами ЦК бушевала точно такая же снежная, слепая метель, Юрия Андропова не стало. Его «наведение порядка» оборвалось на полуслове, в больничной палате Центральной клинической больницы, среди аппаратов искусственной почки.
      И тогда наступил черед Черненко. Тот самый аппаратный клан, который отступил в ноябре восемьдесят второго, вынес Константина Устиновича на вершину власти, точно сухое, сломанное дерево во время прилива. Его везли на трибуну Мавзолея в специальном лифте, его поддерживали под руки, а он, задыхаясь от кислородного голодания, смотрел на те же серые ряды людей и думал о том, что сделка, которую его соперник заключил с темнотой, теперь перешла к нему по наследству.
      Он пережил Андропова всего на тринадцать месяцев.
      История, не заметив их короткой, яростной и мучительной схватки, покатилась дальше, мимо их гранитных надгробий у Кремлевской стены, туда, где у подножия старых, мокрых лип Александровского сада таял первый мартовский снег, уступая место совершенно другой, непонятной для них весне.