Плач о потерянной клятве

Проснуться утром — камень на груди,
И сердце шепчет: «Ты себя теряешь».
Мне тени рода: «Прочь! Уйди. Не жди.
Забудь свой клан — ты им теперь чужая».
Та, с кем делю и кров, и отчий дом,
Распутница Твердит: «Свобода! Сбрось былое иго».
А лекарь душ что звать психолог, укутав в белый том,
Мне объяснил: «Любовь — то лишь вериги.
Ты не жила. Ты лишь несла печать
Того, кто был тебе не господином».
И я киваю, силясь замолчать,
И предаю тех, кто меня любили и верил.

Я помню клятву. Данте, рук тепло,
Как ты меня из пепла воскрешал.
Под звуки чар, что тайная Энигма нам плела,
Я оживала, забывая шквал.
Я пред иконой Господу клялась:
«Не отступлю. Не брошу. Не предам».
Но духов кровной тьмы явился хитрый князь,
И превратили верность в жалкий хлам.

«Мы никогда с ней не были друзьями», —
Сказала я названной мне сестре,
Чей род угас, кто видела смерти близких,
Кто ночь сидел со мной в кошмарном сне.
Она делила хлеб, давала кров,
Когда во мне не оставалось силы.
А я теперь твержу, как заговор:
«То не любовь. То лишь зависимостью было».
Как будто можно вычеркнуть года,
Что мы плечом к плечу встречали беды.
Но я боюсь признаться, и тогда
Вонзаю нож в её ладони бледны.

Мне говорили мудрые с печатью:
«Ты жертва, дочь. Доверие — твой враг.
Твой свет — лишь отблеск чуждого заклятья.
Разрушь свой плен. Верни свободы стяг».
Я слушала, глотая их отраву,
Я грызла сердце, полное вины,
За то, что я любила, словно травы
К земле тянулись в поросли весны.
И демонов всё больше становилось,
И я поверила, что я — не я.
Что тот, кто собирал меня по жилам, —
Не мой хранитель, а змея моя.

Но среди ночи, в тишине зеркальной,
даже в чужих объятиях что лишь пародия любви
Я слышу сердца собственного стук.
Я вижу девочку, что грелась под крылом
Огромного серебряного зверя,
Что приносил плоды ей в трудный час,
И каждый вечер спрашивал: «Ты пьёшь лекарство?
Пришли мне знак, что всё в порядке, верю».
Тот зверь скучал, любил и доверял.
дарил огонь, что сердце и мой мир весь согревал
А я… я спряталась. Играю подло в прятки.

Я помню, как они в лютую метель,
Через всю землю, сквозь леса и реки,
Летели спасать, когда я слала весть,
Что я больна и умираю в веки.
Он Стучался в дверь, а я, дрожа в тени,
Не вышла, предавая без оглядки.
Он заклинание мне оставил — знак,
Что сердце дверь открыта хоть и рана всё кровит,
что он ждёт обратно и любовь хранит.
Но я не вышла. Я не открывала.
Три слова только, тишина и мрак.
И заблокировала все причалы.

Мне говорят: «Ты строишь новый путь.
Ты разорвала все старые оковы».
Но почему тогда я вся дрожу и хладно мне,
Когда шепчу безжалостное слово
Той, что была мне верною сестрой,
Чьё сердце склеено из боли?
Я вновь вонзаю в её рану острый нож,
А она смотрит, и в глазах — любовь.
Такая, что не купишь и не спрячешь.
А я твержу заученный урок,
Что это всё «ненормально» и «иначе».

Сорви же маску. Разорви до дна.
Под ней — не сила. Под тобой — бессилье.
Ты помнишь Данте? Помнишь, как тогда,
В последний вечер он сказал: «Родная,
Любую боль мы вместе победим.
Ты мне нужна. Клянусь, не сдамся боле».
А ты в ответ — три слова, тишина,
а он просил одну минуту за те все долгие года
И ты так подло заперла все двери в крепкой башне.

Но башня та — не твой оплот, а плен.
И свет горит за крепостной стеною.
Он ждёт. Не мстит. Не требует имён.
И если ты найдёшь остаток духа,
Сорви с души холодной лжи свои гниющие заплаты.
Вернись туда, где музыка таинства звучит,
Где ты клялась пред образом и небом.
Пока живой душе не поздно. Слышишь? Они простят.
друзья и любовь не могут по другому,
Ведь он Любил. Любили тебя все. Любую.