Apocrypha 29. России синяя роса

Владимир Иванович Нарбут (2 (14) апреля 1888, Нарбутовка, Черниговская губерния, Российская империя — 14 апреля 1938, Колымский край, СССР) — русский писатель, поэт и литературный критик, редактор, акмеист *.
Расстрелян в день своего 50-летия по постановлению тройки НКВД. **
Посмертно реабилитирован в 1956 году «за отсутствием состава преступления».
+++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++


***

«Щедроты сердца не разменяны,
и хлеб — все те же пять хлебов...» ***
Коллеге Блока и Есенина,
я посвятить свой стих готов.

И в Магадане можно Родину
любить и чаять ей добра.
Немало в трудной жизни пройдено,
но счастье кончилось вчера.

Донос ли, просто доля чёрная
судьбу сверзила под откос.
Мы знаем, в годы те позорные
«священным долгом» стал донос.

А там Гулаг и лагерь каторжный,
и беспросветье многих лет.
А ВОХРы удивлялись: «Надо же,
не просто зэк он, а поэт.

«Дальстою», страсть нужны строители
поздоровей, а этот хил.
И потому его наметили,
придёт приказ – пойдёт в распыл.

Хоть наш поэт за революцию
всегда радел, за коммунизм,
Особой Тройки резолюция
оборвала поэта жизнь.

И точно в день его рождения,
когда б полсотни отмечать,
решила разом все сомнения
в затылок пуля, как печать.

Поэт в России – не профессия,
у каждого особа роль.
Поэзия – не тост, не песенка,
восторга драма, сердца боль.



                Исходник

Россия

Щедроты сердца не разменяны,
и хлеб — все те же пять хлебов,
Россия Разина и Ленина,
Россия огненных столбов!
Бредя тропами незнакомыми
и ранами кровоточа,
лелеешь волю исполкомами
и колесуешь палача.
Здесь, в меркнущей фабричной копоти,
сквозь гул машин вопит одно:
— И улюлюкайте, и хлопайте
за то, что мне свершить дано!
А там — зеленая и синяя,
туманно-алая дуга
восходит над твоею скинией,
где что ни капля, то серьга.
Бесслезная и безответная!
Колдунья рек, трущоб, полей!
Как медленно, но всепобедная
точится мощь от мозолей.
И день грядет — и молний трепетных
распластанные веера
на труп укажут за совдепами,
на околевшее Вчера.
И Завтра… веки чуть приподняты,
но мглою даль заметена.
Ах, с розой девушка — Сегодня! — Ты
обетованная страна.


                Другие стихи поэта:

России синяя роса

России синяя роса,
крупитчатый, железный порох,
и тонких сабель полоса,
сквозь вихрь свистящая в просторах, —
кочуйте, Мор, Огонь и Глад, —
бичующее Лихолетье:
отяжелевших век огляд
на борозды годины третьей.
Но каждый час, как вол, упрям,
ярмо гнетет крутую шею;
дубовой поросли грубее,
рубцуется рубаки шрам;
и, желтолицый печенег,
сыпняк, иззябнувший в шинели,
ворочает белками еле
и еле правит жизни бег…
Взрывайся, пороха крупа!
Свисти, разящий полумесяц!
Россия — дочь!
Жена!
Ступай —
и мертвому скажи: «Воскресе».
Ты наклонилась, и ладонь
моя твое биенье чует,
и конь, крылатый, молодой,
тебя выносит — вон, из тучи…





На смерть Александра Блока

Узнать, догадаться о тебе,
Лежащем под жестким одеялом,
По страшной, отвиснувшей губе,
По темным под скулами провалам?..
Узнать, догадаться о твоем
Всегда задыхающемся сердце?..
Оно задохнулось!
Продаем
Мы песни о веке-погорельце…
Не будем размеривать слова…
А здесь, перед обликом извечным,
Плюгавые флоксы да трава
Да воском заплеванный подсвечник.
Заботливо женская рука
Тесемкой поддерживает челюсть,
Цингой раскоряченную…
Так,
Плешивый, облезший — на постели!..
Довольно!
Гранатовый браслет —
Земные последние оковы,
Сладчайший, томительнейший бред
Чиновника (помните?) Желткова.


Русь

Деревня на пригорке —
В заплатанной сорочке:
Избушки, как опорки,
Овины — моха кочки.Поломанные крылья,
Костлявые скелеты —
То ветряки. И пылью
Грустит над ними Лето.Убогие ходули
Надев, шагают тучи.
И клеит жёлтый улей
Зной, точно мёд, тягучий.


Совесть

Жизнь моя, как летопись, загублена,
киноварь не вьется по письму.
Я и сам не знаю, почему
мне рука вторая не отрублена…
Разве мало мною крови пролито,
мало перетуплено ножей?
А в яру, а за курганом, в поле,
до самой ночи поджидать гостей!
Эти шеи, узкие и толстые, —
как ужаки, потные, как вол,
непреклонные, — рукой апостола
Савла — за стволом ловил я ствол,
Хвать — за горло, а другой — за ножичек
(легонький, да кривенький ты мой),
И бордовой застит очи тьмой,
И тошнит в грудях, томит немножечко.
А потом, трясясь от рясных судорог,
кожу колупать из-под ногтей,
И — опять в ярок, и ждать гостей
на дороге, в город из-за хутора.
Если всполошит что и запомнится, —
задыхающийся соловей:
от пронзительного белкой-скромницей
детство в гущу юркнуло ветвей.
И пришла чернявая, безусая
(рукоять и губы набекрень)
Муза с совестью (иль совесть с музою?)
успокаивать мою мигрень.
Шевелит отрубленною кистью, —
червяками робкими пятью, —
тянется к горячему питью,
и, как Ева, прячется за листьями.





Годовщина взятия Одессы

От птичьего шеврона до лампаса
казачьего — все погрузилось в дым.
— О город Ришелье и Де-Рибаса,
забудь себя!
Умри и — встань другим!
Твой скарб сметен и продан за бесценок.
И в дни всеочистительных крестин,
над скверной будней, там, где выл застенок,
сияет теплой кровью Хворостин.
Он жертвой пал.
Разодрана завеса,
и капище не храм, а прах и тлен.
Не Ришелье, а Марксова Одесса
приподнялась с натруженных колен.
Приподнялась и видит:
мчатся кони
Котовского чрез Фельдмана бульвар,
широким военморам у Фанкони
артелью раздувают самовар…
И Труд идет дорогою кремнистой,
но с верной ношей: к трубам и станку,
где (рукава жгутами) коммунисты
закабалили плесень наждаку.
Сощурилась и видит:
из-за мола,
качаясь, туловище корабля
ползет с добычей, сладкой и тяжелой!..
— И все оно, Седьмое Февраля!



Зачем ты говоришь раной

Зачем ты говоришь раной,
алеющей так тревожно?
Искусственные румяна
и локон неосторожный.
Мы разно поем о чуде,
но голосом человечьим,
и, если дано нам будет,
себя мы увековечим.
Протянешь полную чашу,
а я — не руку, а лапу.
Увидим: ангелы пашут,
и в бочках вынуты кляпы.
Слезами и черной кровью
сквозь пальцы брызжут на глыбы:
тужеет вымя коровье,
плодятся птицы и рыбы.
И ягоды соком зреют,
и радость полощет очи…
Под облаком, темя грея,
стоят мужик и рабочий.
И этот — в дырявой блузе,
и тот — в лаптях и ряднине:
рассказывают о пузе
по-русски и по-латыни.
В березах гниет кладбище,
и снятся поля иные…
Ужели бессмертия ищем
мы, тихие и земные?
И сыростию тумана
ужели смыть невозможно
с проклятой жизни румяна
и весь наш позор осторожный?


Ранней весной

Дул ветер порывисто-хлесткий,
Нес тучи кудрявого свитка
И хлопал отставшей калиткой.
А месяц – то сыпал вниз блестки,
То прятался, словно улитка.
Бугор отсыревший и черный
К речному сбегал водоему,
Чтоб силы набраться и дремы.
И взметы его так упорно
Вставали в степи незнакомой!..
А в голом саду безотрадно
Шумели все липы, шумели...
И, точно белесые мели,
Таились снега кой-где жадно,
Но высказать горе не смели...
...Зима умерла. Степь весенним
Намеком волнующим тянет
И вдаль буйной юностью манит...
Лишь лист по балконным ступеням
Шуршит и вздыхает и вянет...
И снова мне кажется, будто
Я – высохший лист прошлогодний...
И этому верю охотней
Я в ночь непогоды, и чуда
Не жду от десницы Господней...


Хлеб

Отфыркиваясь по-телячьи
Слепой пузырчатой ноздрей,
Сопит, одышкою горячий,
Чванливый хлебный домострой.
Толчется в кадке (баба бабой),
Сырые бухнут телеса,
Пока в утоме сладкой, слабой
Тяжелый гриб не поднялся.
И вышлепнутый на лопату,
Залакированный водой,
В сиянье зоба, сам зобатый
С капустной прется бородой.
И, в голубое серой грудой
Мозгов вползя, сквози, дрожи,
Чтоб гаснущей рудой полудой
Стянуть желудочные ржи;
Чтоб затхлым запахом соломы,
Перепелами пропотев,
На каткий стол под нож знакомый
Переселиться в слепоте.
Лишь челюсть, комкая, расскажет
Утробе, смоченной слюной,
О том, как скоро снова пажить
На стебель выплеснет зерно.
И, утучнив его угрюмым,
Литым движением в кишках,
Отдаст, разнежив, частым думам
О розовеньких гребешках,
Что прояснили взор девичий,
Отбросив русые с чела:
Над ломтем прадедов обычай
Половой сытого дупла.

*****************************************

* - Акмеизм — модернистское литературное течение, возникшее в России в 1910-х годах как реакция на чрезмерную мистичность и туманность символизма. Название происходит от греческого слова akme (высшая степень чего-либо, расцвет, пик).
Представители течения провозглашали культ конкретности, ясности и материальности. Вместо абстракций, свойственных символистам, акмеисты стремились писать о реальном земном мире, восхищаясь «вещностью» каждого предмета и точностью каждого слова.
В группу акмеистов также входили Николай Гумилёв, Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Михаил Зенкевич, Сергей Городецкий.

** - 26 октября 1936 года арестован НКВД по обвинению в пропаганде «украинского буржуазного национализма». Причислен следствием к членам «группы украинских националистов — литературных работников», которая якобы занималась антисоветской агитацией.  23 июля 1937 года постановлением Особого совещания при НКВД СССР  был осуждён на пять лет лишения свободы по статьям 58—10 и 58—11 УК РСФСР. Осенью Нарбут был этапирован в пересыльный лагерь под Владивостоком, а в ноябре — в Магадан.  2 апреля 1938 года во время кампании массового террора в колымских лагерях  против Нарбута было возбуждено новое уголовное дело по обвинению в контрреволюционном саботаже. 7 апреля было составлено обвинительное заключение и постановление тройки НКВД. 14 апреля, в день своего 50-летия, Нарбут был расстрелян в карантинно-пересыльном пункте № 2 треста «Дальстрой». Посмертно реабилитирован в 1956 году «за отсутствием состава преступления».

*** - «Пять хлебов и две рыбы» — это знаменитое евангельское чудо, в котором Иисус Христос чудесным образом накормил пять тысяч человек