Возвращение в сераль

ВОЗВРАЩЕНИЕ В СЕРАЛЬ
(антиутопический трагифарс)

С.М.Е.

Европейскими девушками не покомандуешь,
с ними всё по-другому…
партия Блонды из второго действия зингшпиля В.А. Моцарта «Похищение из сераля» (либретто К.Ф. Бретцнера и И.Г. Штефани)

Сцена 1. Вечер в ресторане

Три блудницы за чайком
похвалялись вечерком.
Лились речи, что водица.
Молвила одна блудница:
«У меня, без дураков,
было десять мужиков».
Отвечала ей другая,
даже глазом не моргая:
«А вот я, без долгих фраз,
прерывалась десять раз».
Ну, а третья щеголиха
лишь посмеивалась тихо:
хи-хи-хи! да ха-ха-ха!
Будто сладко от греха.
Да заварку подливала,
не смущённая нимало:
глядь на эту, глядь на ту, –
что метла – язык во рту.
И другие две мамзели
тут на третью поднасели:
«Ах, и ты нам расскажи
про свою крутую жизнь,
про туманы и дурманы,
про измены и обманы».
Так выведывали две –
третья молвила в ответ:
«Ах, подружки, дорогуши!
Пожалею ваши уши.
Лишь шепну вам на ушко:
не спугнёшь меня грешком.
Ваши плёвые проделки –
по-теперешнему мелки.
Бабья ваша похвальба –
супротив меня слаба.
Как бы вам сказать толковей?
Многажды, и не такое.
Но об этом на кругу
изливаться не могу…».

Дело было на топчане
в новомодном ресторане
под названием «Сарай».
Тут и третьей речи – край.
Только вымолвить успела –
дверь зевнула осопело,
и заходит бородач,
видом чёрный, словно грач,
взором горделив и резок,
замечает понторезок,
к ним подходит не спеша
и вальяжно, как паша,
и напоминает кралям
о фирмане  по сералям,
будто бастурму с лучком
нарезает бичачком,
морщась между тем гадливо:
«Светлым именем халифа
запретительный указ
издан разве не для вас?!
Все сегодня «о-да-лис-ки»
по местам своей прописки
быть должны, как мёд в борти,
чтобы перепись пройти!».
И подружки-говорушки
сразу поприжали ушки,
ибо наших тут подруг
дюжий охватил испуг.
На эфенди , как на змея,
глядя и дерзить не смея,
все закланялись они,
пряча кисти и ступни;
и под остриём укора
стали собираться скоро,
чтобы с вислой головой
выстроиться под конвой
и потопать обречённо
для того переучёта.

Сцена 2. Ночь в участке

Три подружки, ввечеру
обломившись на пиру,
угодили в «обезьянник»,
полный лиц небезызъянных.
Под присмотром «янычар»,
лакомых до женских чар,
оказались в каталажке
наши, скажем так, Наташки.
Процедура небыстра.
В идеале до утра
(но не факт) им без поблажки
холодить на нарах ляжки.
А надолго ли арест –
их ли только интерес?
Так что поначалу наши
пригорюнились Наташи.
Тут не только что цистит
по задержанным грустит,
а чего и посуровей,
вроде батожья  до крови.
Ох, и ночка взаперти
у подружек впереди!

Вот они, как на летучку,
в камере собрались в кучку
и в сердцах наперебой
затрещали меж собой
(остальных не замечая
из-за общего молчанья).
И в решётчатый проём
было слышно, как втроём,
на два голоса, сороки
сыпали такие строки:
«Всякий-то халяльный  сноб
мнит себя щитом основ!
Вот и этот – что за цаца!
Только бы ко всем вязаться!
Хуже бабы сам обрюзг,
а повадлив на абьюз.
Женщине в их мире псовом
место только за засовом!»
«Перепись! Ну, что за бред!
И на всё у них запрет!
От нажима их режима
вянет жизнь неудержимо!
Некуда уже шагнуть,
чтоб не встретить эту нудь!
Эти новые порядки
жмут уже носки и пятки!»
«А от их пустых бравад
начинает вовсе рвать».
«Видела б моя бабуля
нашу копию Стамбула!»
«Да моей бы тут маман
не помог бы и дурман!»
«Мочи нету от диктата
их замшелого адата!»
«Тут запрет и там запрет.
Спасу от запретов нет!»

Вдруг из теми капэзэшной
кто-то речь повёл неспешно:
«Всё гулять бы да балдеть,
но не бдеть и не радеть.
Вот и эти трясогузки
доигрались до кутузки.
Весь наш нынешний кошмар,
кстати, и от этих шмар.
Да, и этакие штучки
довели страну до ручки.
Спорим, что и эти фри –
«строгих» правил «чайлдфри»?
Ладно собственная участь,
так ещё и прочих учат.
Оттого из года в год
и в народе недород.
А за трёпом о свободе
при таком-то недороде –
горькой правды не тая, –
пустота небытия.
Ни усилий, ни служений,
лишь бы больше наслаждений –
так помалу весь народ
и уходит на извод.
А потом кусают пятки:
видишь ли, не те порядки!
Домострой вам душноват?
Получите шариат.
Оглядишься – сколько сброда!
А народ? А нет народа!
Разложение, разброд –
и ищи-свищи народ.
Оттого-то и природа
не даёт уже приплода.
Глянешь – вроде краше нет,
а на деле – пустоцвет.
А ведь поправимо дело,
если жить не обалдело…
Не о воле бы скрипеть,
а по убыли скорбеть,
предавая эту волю
даже и не воплю – вою».

Прозвучало это так,
будто не живой чудак,
а несбыточный потомок
из иных вещал потёмок,
будто сказанное в лоб
что-то изменить могло б,
будто и при том расходе
трачено не всё в народе.

Те же две, что побойчей,
на наскок незнамо чей,
как бы меж собой толкуя,
дали отповедь такую:
«Слышь, очередной марал
нас моралью замарал.»
«Снова старая пластинка
про служительниц инстинкта.»
«Ясно, девки – не таки,
а не парни – простаки.»
«Вон как чешут наши смело
языками после дела!»
«Всякий поучать горазд,
а при случае – продаст.»
«Ну, во всём у вас, робяты,
что-то бабы виноваты!»
«Свычай подленький таков –
у бздунов и слабаков.»
«Помолчал бы. Пустозёвы!
Сами проморгали всё вы!»
«А рожать ли, не рожать –
это женщине решать.»
«Наше тело – наше дело!..»
Больно, видимо, задело.
И скрепил их диалог
риторический плевок;
а вменявший же пройдохам
отозвался только вздохом.
Кто им гонор умалит,
собеседницам Лилит?!
Но ввиду подобных розней
ждут их иски посерьёзней.

Ночь в участке, что в тюрьме, –
в тошнотворной кутерьме
для невольных постояльцев:
съёмка отпечатков пальцев,
фото в профиль и в анфас;
и, конечно, – грубый фарс
переписи одалисок,
куртизанок, скандалисток;
словно пытка на измор –
издевательский досмотр,
тягомотина допроса,
у инспектора-барбоса,
слёзно-жалобный рассказ
и коленки напоказ,
плюс назойливый, как вирус,
на груди глубокий вырез, –
и опять – не штраф, не срок –
лишь очередной зарок.
А точнее, просто сделка,
и цена-то ей – безделка,
так, обычный пустячок.
Но о том – пока молчок.
Так ли, этак – а бывалки
снова избежали палки,
и на утренней заре –
вновь на воле, на дворе.

Сцена 3. Поутру на улице

Так и вырвались милашки
по утру из каталажки.
Вот и воля наконец.
Сладкая, как леденец.
Повезло: блюститель нравов
третьей был соседом справа.
И, когда у той провал
в раз очередной бывал,
к ней, налево, он бывало
заползал под покрывало.
Всё, как в жизни: баш на баш.
Мир стоит на этом наш.

Зорька занималась ало,
словно со стыда пылала.
День на воле застаёт –
можно снова за своё.
И на радостном приливе
две, что были говорливей,
вновь устроили расспрос
той, что с ними словно врозь:

«Клетки в месте этом лютом
подзабиты всяким людом.
Как же выбрались одни
мы из этой западни?»
«Как же так мы преуспели?
Признавайся, не тебе ли
мы обязаны таким
избавлением своим?»
«Не из тех ли кто-то стражей
снюхался с подружкой нашей?
Не взяла ли в оборот
ты кого из тех бород?»
«В полицейском отделеньи
тоже могут быть «олени».
В общем, как тут ни крути,
все к тебе ведут пути».

Не пытаясь уклониться,
отвечала чаровница,
и коротким был ответ:
«А инспектор – мой сосед».
И продолжилась беседа
меж двумя насчёт соседа:
«Это нравов ревизор?
Вот дела! Какой позор!
Как же пялился он хищно
на меня во все глазища!
Не глаза – электродрель.
Видно – тот ещё кобель».
«Ай да нравоед-«блюстила»!
На порог бы не пустила.
Да такой один ли он?
Этим имя – миллион».
«Их намазы  и халяли,
может, бы и умиляли,
да всё это их кино –
лицемерие одно!
Разглагольствуют о вере –
лицемер на лицемере.
На чужой плюются храм.
Сами же – сплошной «харам».
«Говорят о силе духа,
а на деле – показуха.
Вот и этот – про намаз,
а с груди не сводит глаз.
Я коленку обнаружу –
у него слюна наружу.
И течёт себе ручьём.
Горе с этим дурачьём!»
Тут и третья тоже жало
языка не удержала:
«Был бы всяк непогрешим,
век стоял бы их режим.
Но когда излом да вывих,
уймище сердец червивых,
управляй и так, и сяк –
выйдет наперекосяк.
Вот и этому режиму
скоро будет «не до жиру»,
и прогнить успеет он
раньше наших похорон…».

Так, о том о сём судача,
раз уж выдалась удача,
двинули они скорей
от решётчатых дверей,
наутёк всё прямо-прямо,
лишь бы дальше от айама,
да куда глядят глаза
под раскатистый азан.

Сцена 4. У церкви

Сколько точно наши крали
с перепугу отмахали –
счёт, конечно, не вели.
Может, путь и невелик,
Но в какую-то минутку,
запыхавшись не на шутку,
вдруг опомнились они
неизвестно где, одни.
Нет, не тёмный лес, а просто
незнакомый перекрёсток:
тут церквушка, тут мечеть,
проводов густая сеть.
Чу;жды номерам скабрёзным,
тут мы вынужденно просим:
да простит честной народ
нам дальнейший поворот.
А случилось тут несчастье:
вольнолюбиц в одночасье
так прижало по нужде,
что чуть-чуть – и быть беде.
В этот ранний час округа
безголова и безрука –
обезлюжена до дна:
дверь не пустит ни одна.
Впрочем, нет. Одна калитка –
у церквушки, погляди-тка, –
скрипнув, мягко подалась,
обнаруживая лаз.
А за ним, за вязью створок –
церковь и церковный дворик.
И в него-то – раз, два, три –
и шмыгнули наши фри.
Озираются чертовки,
а навстречу из кладовки
выбирается на свет
девушка неясных лет
и светло глядит на гостий,
так светло, что можно горсти
подставлять под светлоту
и плескаться во свету.
С виду кое-как одета,
но зато её диета
аскетичного стола
явно сбоя не дала.
И во всём её обличье
так и светится девичье,
так и садит чистотой,
глаз терзая испитой.
Так-то вот и нашу третью
словно полоснуло плетью
от девических манер,
зрительный ожёгши нерв.
Оттого, нужды помимо,
так ей стало нестерпимо,
что зажмурила глаза
и шарахнулась назад.
А служительница храма,
не превозносясь ни грамма,
пусть из подлинных элит,
гостьям здравствовать велит.
За радушие с поклоном
забежанкам эталонным
от последних в тот же миг
ей несётся напрямик:
«Ой, а нет ли рядом где-то,
извиняюсь, туалета?».
«Как же! Но не где-нибудь», –
и с улыбкой кажет путь.
Ну, а тем – опять удача!
Чуть от радости не плача,
будто встали на коньки,
ринули вперегонки.
«Ой, спасибо!» – с нервной дрожью
в голосе. «Во славу Божью!» –
им вослед летит ответ,
словно в облачный просвет.

Тут мы выключим локатор
и вернёмся деликатно
к нашим ветреным гостям
несколько минут спустя.
Вот они у той же церкви;
дотянув до общей цели,
собираются в кружок
новый обсудить прыжок:
«Где ещё мы не увязли?
Не пора ли восвояси?».
«Ладно-ладно, позуди,
раз такое позади»…
Вот ведь вывела дорога.
Дрогни, сердце-недотрога!
Да не та, не та нужда
гостий завела сюда.

Третья же, блуждая взглядом
по облупленным фасадам,
над порталом невысок
примечает образок.
Он маячил над порталом
всем заблудшим и пропалым,
чьи надежды сочтены.
А глядела со стены,
взором неба достигая,
старица полунагая
с пятернями на груди
да пустыни посреди.
«Кто ты, нищенка в отрепьях?» –
в голос выдохнула третья, –
«Мне те буквы не считать.
О, святая нищета!»
Лик босячки нимбоносной
в сердце угодил занозой.
Непонятно отчего.
И насупило чело.
Вроде всё уже продуто,
безнадёжно и беспуто
вытравлено, прожжено –
так, что всё уже равно;
но как будто ниоткуда
вдруг является, как чудо,
образ – чуть не во плоти, –
аварийного пути.
И, как некогда, в дебюте,
снова трудное распутье
возникает перед ней,
и не выдумать трудней.
И душевное ненастье
что-то распахнуло настежь
и рвануло в миг один
из беспамятных глубин.
Ужасающе до дрожи
замелькали лица, рожи,
закружили суховей
душной толчеёй своей.
И откупоренный хаос,
громоздясь и чертыхаясь,
навалился ей на грудь –
ни позвать, ни продохнуть.
И такое вышло, будто
вот она – на перепутье,
и вот ей-то целый ад
кинулся наперехват.

Стой же! Не давайся смаху!
Но уносит заплутаху.
И уже она без сил –
с теми же двумя в такси.
И летят напропалую,
молча, прочь, на волю злую;
в окна пялятся глаза,
и в одном, да-да, слеза.
Долог ли был путь у третьей –
не случилось обозреть ей
за ненастной пеленой,
путь превысившей длиной.
От душевного надлома,
лишь у собственного дома
и опомнилась она,
наконец уже одна.
Тут мы тех двоих оставим
с их затверженным уставом;
и последуем за той,
непохожей, непростой.

Сцена 5. Дома наедине с собой

Вот она – в своём жилище,
где сейчас покоя ищет,
но зиндан  теперь и тут,
и претит былой уют.
Утро двигается в гору,
светом проницая штору.
А у той на сердце мгла
по-хозяйски налегла.
Вот ничком на покрывала –
бросилась, а не упала,
и несыто, точно всласть,
горю вольно отдалась.
Что ни вдох под этой ношей –
всё удушливей и горше;
горечь льётся через край,
хоть гардиной утирай.

Время жмёт напропалую.
Дело близится к полудню.
Сказка близится к концу.
Слёзы катят по лицу.
Вследствие бессонной ночи
долго бдеть не стало мо;чи –
и горюнью скоро в сон
сволокло, как под уклон.
И, сознаньем не владея,
зрит горюша сновиденья
с образами прежних дней,
замелькавшие пред ней.

Вот – у ангела под боком,
во младенчестве глубоком:
ручки тянутся на свет,
да достать – ухватки нет.
К людям тянутся ручонки
детки (нет ещё девчонки) –
вот и души, и тела,
но без ласки и тепла.
Вот – ребёнком в тёмной детской
прячется за занавеской,
одинёшенька-одна,
от испуга холодна,
будто, потаён и страшен,
всех живых и мёртвых старше,
кто-то в комнату проник;
и не под рукой ночник.
Вот – она уже девица:
ею чуть не всяк дивится;
только выплыла во двор –
на неё кажинный взор.
И, пока иные тщатся,
ей привычней час от часа,
что в округе все подряд
пацаны её кадрят.
Неумеренны, несметны,
в уши лезут комплименты,
льются сладкие слова –
и кружится голова,
первым пьяная успехом;
а в душе гуляет эхом
неразборчивая лесть.
(Ей ли в сердце не пролезть?)
Вот – она за школьной партой:
представляясь Клеопатрой,
мнит, как вертит мужичьём
и как всё ей – нипочём,
как она рулит по-царски,
что мужчины ей – как цацки,
как последний моногам
стелет мир к её ногам.
И мечтается мамзели
не о царской колыбели,
а о царских номерах,
о нарядах, о пирах,
о парижах, о мадридах,
о коктейлях, о корридах.
Яхты, виллы и дворцы,
удалые молодцы…
Вот – отвратные доныне –
руки хваткие, стальные,
не супруга, не отца,
а хмельного стервеца.
Вот они берут и держат,
не помеха им одежда –
лапают и там, и тут,
в тёмный угол волокут.
Вот – огни ночного центра,
ночь ярка и многоцветна,
и везут её в авто
в ночь, искрящую желто.
Вот – сияние порталов,
роскошь анфилад и залов,
блеск и шик во всей красе
да соблазнов карусель.
Прилипалы, вышибалы;
выше шпильки – выше баллы;
глубже вырез – выше спрос.
И пошла душа вразнос.
Вот – колеблющий рассудок
подиум, окружный сумрак
и лучи прожекторов,
а внизу – змеиный ров.
Вот ей на чело неровно
возлагается корона
и минуту же сию
обращается в змею.
А змеюка, желтобрюха,
королеву жалит в ухо
и немедля, без затей,
в ухо же вползает ей.
И от этого укуса
как от хитрого искуса,
пол уходит из-под ног –
и летит царица в лог.
А в логу темно и звёздно.
А в логу шипит и вьётся
плоти похоть и очей
(как назвал бы книгочей).
И всё время где-то рядом
истекающие ядом
суесловят голоса,
словно шелестят леса.
Шёпот, хохот, снова шёпот,
старый сводник – новый опыт,
новый спутник – прежний блеф, –
доля бывших королев.
Бархатные ложа, кресла,
кожей стянутые чресла,
звон бокалов, ярь утех –
и у этих, и у тех.
Двери, залы, снова двери.
Вдруг – обрыв, подмена тверди, –
и она – в лесной глуши.
Ночь и рядом ни души.
Где-то покриком неясным
улюлюкает неясыть :
то ли рыскает еду.
то ли кликает беду.
И от ужаса из чащи,
голосом совы кричащей,
кажется, со всех сторон,
поспешила было вон.
Вот она из той чащобы
в дикой панике (ещё бы!)
рвётся через бурелом
наугад и напролом.
Да куда ни двинь по пуще –
глушь лесная только гуще,
и всё пуще совий крик,
точно гонящий в тупик.
Вот и силы на исходе.
Вот и загнанная вроде
чувствует уже нутром,
как, на вираже крутом
крыльями кромсая воздух,
когти вытянув развёрсто,
тенью на неё летит
сопоборница Лилит.
Холод шарится по коже.
Жертва вскрикивает: «Боже!»…
Открываются глаза.
Снова слышится азан.

Возвращению из ада
как бы и не шибко рада:
снова явь – и в горле ком.
Снова вечер за окном.
Дайте забытья, всего лишь!
Много ли себе позволишь?
Но, как водится, не в срок
давится дверной звонок.
И с досадой в подреберье
направляется до двери,
еле ноги волоча;
пряди льются по плечам.
Отворяются в тревоге
все замки, а на пороге,
словно корги, взявший след, –
нравственности страж, сосед.
На неё липуче пялясь,
к пасти прижимает палец
и с оглядкой, будто вор,
предъявляет уговор.
Но в глазах своей красотки
видит не финты рисовки,
не знакомую игру,
а чернющую дыру –
смесь отчаянья и боли
от замаявшей неволи,
от безвыходной тоски,
рвущей сердце на куски.
Толкам не вредя стоустым,
тут мы занавес опустим,
чтобы вам гадать самим,
что последует за сим.

Сказка – выдумка, однако
не без повода и знака;
а подчас так и подсказ
для подслеповатых глаз.
Рад бы ошибиться автор,
этаким рисуя завтра,
да разросшийся порок
не сулит иных дорог.

Примечания.
  Сераль (перс., тур., лат., итал., франц.) — европейское название дворца султана в бывшей Османской империи и вообще мусульманского правителя в странах Востока; закрытый двор для жён и наложниц гарема в доме или дворце; собственно гарем; по одной из версий – в буквальном переводе с латыни – «дверной засов»
  Сарай (перс., тур.) — дворец, значительное по размерам парадное здание, представительное сооружение, являющееся резиденцией царствующих владетельных лиц, высшей знати, изначально (древнеиран.) — «крыша»
  Паша (перс., тур.) — высокий титул в политической системе Османской империи и некоторых других мусульманских странах
  Фирман (перс., тур.) — письменный указ шахов Ирана, султанов Османской империи, других государей в странах Ближнего и Среднего Востока
  Бастурма (тюрк.) — вяленая вырезка из разных видов мяса
  Бичак — традиционный для народов Кавказа нож, универсальный по своему применению, многофункциональный инструмент охотников, скотоводов, поваров
  Халиф (араб.) — наместник пророка Мухаммеда, название самого высокого титула у мусульман
  Одалиска (франц., осман.) — «комнатная девушка», прислужница в османском гареме, в западном представлении, наложница, сексуальная рабыня (хотя в большинстве случаев они были лишь обычными горничными и служанками)
  Эфенди  (тур., перс., араб.;,  азерб., тат., баш., каз.) — господин, повелитель, начальник, правитель, титул и офицерское звание в Османской империи и в некоторых других государствах Востока в XV—XX столетиях, изначально — обращение к мужчинам высокого социального статуса. В современной Турции используется как обращение к лицам мужского пола, равнозначное русскому «господин» и англоязычному «мистер» или «сэр»
  Янычары (осман., тур.) — регулярная пехота вооружённых сил Османской империи в 1365—1826 годах
  Батожьё — батоги, прутья, палки для наказания, битья; палочье
  Халяль (араб.) — всё то, что разрешено и допустимо в исламе  (противоположно хараму)
  Адат (араб.) — это свод традиционных обычаев у народов Кавказа, Средней Азии и других, исповедующих ислам. Термин «адат» происходит от арабского слова, что означает «привычка», «обычай», «традиция»
  Шариат (араб.) — религиозный закон в исламе, который определяет жизнь мусульман; свод принципов, направленных на жизнь в соответствии с волей Аллаха и справедливостью; комплекс предписаний, определяющих убеждения, а также формирующих религиозную совесть и нравственные ценности мусульман
  Марал — подвид благородного оленя, крупный олень с большими ветвистыми рогами, водящийся в Сибири и Средней Азии, встречающийся ещё и в отдельных лесах средней полосы России, в основном в национальных парках и заповедниках
  Лилит — демон женского рода в еврейской мифологии; в каббалистических текстах — первая жена Адама; согласно преданию, расставшись с Адамом после того, как отказалась подчиниться ему, стала злой демоницей, вредящей и убивающей рожениц и младенцев, издевающейся над спящими мужчинами; по некоторым толкованиям, упоминается в Книге Исаии как «ночное привидение» (Ис. 34:13, 14)
  Намаз (перс.) — ритуальная молитва в исламе
  Харам (араб.) — в шариате — греховные деяния в исламе, противоположностью харамного действия является халяльное
  Айам (тур.) — турецкая полиция, следящая за общественным порядком и безопасностью
  Азан (араб.) — призыв к всеобщей молитве мусульман, возвещаемый муэдзином обычно с минарета мечети
  Зиндан (перс.) — традиционная подземная тюрьма-темница, существовавшая в странах мусульманского Востока
  Моногам (др.-греч.) — приверженец моногамии (единобрачия), однолюб
  Неясыти — род птиц семейства совиных; название этой разновидности сов на иврите (согласно открытым источникам) обозначается словом «лилит», связанным с понятием «наступление ночи», что, вероятно, обусловливает традицию изображать Лилит вместе с совой (совами)
  Корги, или уэлш-корги (англ.) — порода (породы) пастушьих низкорослых собак, происходящая из Уэльса; в последние годы приобрела широкое распространение среди любителей домашних четвероногих