Перекресток Рогнеды

Любой путник, ступающий по тропе, что вилась по склону Старокиевской горы, вряд ли обратил бы внимание на скрипучий воз, запряженный старой гнедой кобылой, что трусился по каменистой тропе. Внизу, меж холмов, лениво текла Лыбедь, небольшой приток Днепра. В эту пору года река обмелела, но вода в ней оставалась чистой и чуть серебристой. Возница, немолодой мужчина, с черной густой бородой, бросил вожжи и, доверившись своей старой кляче, сонно клевая носом. На телеге, густо устланной соломой, полулежал, подложив под бок овчинный тулуп, главный киевский волхв Велеслав. Ни пышные заросли прибрежного ивняка и камыша с одной стороны, ни вековые дубы и ясени, стоящие плотной стеной вдоль тропы с другой, не привлекали его внимания. Все помыслы волхва были сосредоточены на предстоящей беседе с Рогнедой, второй женой князя Владимира. Он, как и многие в Киеве, не жаловал княгиню за ее гордый нрав, а особенно за приверженность христианской вере, которую волхв в душе своей глубоко презирал. С тех пор, как девять лет назад он освящал ее терем по завершении постройки в 978 году, ноги его здесь не было. Да и в самом Киеве, когда князь призывал ее ко двору на великие праздники, они пересекались в Детинце лишь мимоходом, вынужденно обмениваясь приветствиями или фразами по делам насущным. И сегодня ему не шибко хотелось лицезреть гордую полоцкую княжну, однако нынешние смутные времена вынуждали его искать союзников, даже среди тех, кто был от него далек.
Спустя некоторое время, миновав речную излучину, умная кобыла сама остановилась перед небольшим деревянным мостком с резными перилами. Возница покачнулся, открыл глаза и потянулся к вожжам, но лошадь и без того уже встала как вкопанная.
— Кажись, приехали, Велеслав, — хрипло объявил возница, потирая заспанное лицо. — Дальше воз не пойдет.
— Жди здесь, — отрывисто бросил волхв и, тяжело кряхтя сошел с воза.
Пройдя через мостик, старец подошел к воротам, обнесенным частоколом и украшенным геометрическим узором. У входа стояли двое стражей в кольчугах, вооруженные копьями.
— Кто и отколе будете? — строго спросил один из стражей, разглядывая пышную седую бороду старца. Конечно, он узнал волхва, но спросить был обязан.
— Аз есмь старец Велеслав, из града Киева, к княгине по делу важному, — ответил тот скрипучим голосом.
— Вослед за мною ступай! — приказал страж и отворил створку ворот.
Пройдя во двор, он увидел давно знакомое ему двухэтажное здание из толстых сосновых бревен, срубленное в обло, с выступающими концами. Всё те же резные узоры: спирали, ромбы, стилизованные изображения зверей и птиц красовались на наличниках окон и карнизах. Всё то же просторное крыльцо с навесом и резными столбиками, ведущее на второй этаж. Ступени были широкими и удобными. Лишь в глубине двора, рядом с амбаром, конюшней и баней, появилась новая постройка — кузня.
Страж жестом остановил гостя перед крыльцом, а сам поднялся и ненадолго скрылся внутри.
— Княгиня повелела впустити тя! — выглянул он из-за дверей.
Старец вздохнул и начал подниматься по ступеням, опираясь рукой на перила. Пройдя полутёмные сени, он вошёл в горницу и огляделся. Тусклый свет, пробивавшийся со стороны реки сквозь затянутое бычьим пузырём оконце, освещал широкий дубовый стол да резные лавки, стоящие вдоль стен. На стенах висели узорчатые рушники, меховые покровы, да несколько щитов с искусными металлическими оковками. У окна, за столом, сидела Рогнеда.
Она подняла глаза на вошедшего и окинула его холодным, настороженным взглядом. Одежда княгини была по-домашнему проста. Длинная льняная сорочка с вышивкой по вороту и рукавам да тёмно-зелёный легкий передник, явно свидетельствовали о том, что гостей она не ждала. Волосы её, ещё густые и черные как уголь, были заплетены в толстую косу, перекинутую через плечо. На шее, по обыкновению, покоилась тонкая золотая гривна — подарок мужа, который она давно перестала считать символом его любви.
Велеслав сделал несколько шагов и остановился, слегка склонив голову. Это не было похоже на низкий поклон, больше на сдержанное приветствие.
— Княгиня Рогнеда, — произнёс он своим скрипучим старческим голосом, силясь придать ему властности. — Да хранят тя духи отцов наших да мощь земли Русской.
Рогнеда медленно отложила пяльцы с недошитым узором, выпрямилась и ответила не сразу. Она внимательно изучала гостя: его строгое морщинистое лицо, непокорную кудрявую седую бороду, тяжёлый посох с вырезанным на нём ликом Велеса.
— Велеслав, волхв киевский, — произнесла она наконец, чуть склонив голову. — Не чаяла видеть тя в тереме своём. Что привело тя ко мне в час сей?
Волхв сделал ещё шаг вперёд и оперся рукой о край стола. Взгляд его стал напряжённым, почти суровым.
— Дело сие не мое, а судьбы всея Руси, — вымолвил он тихо, подобно заговорщику. — Князь Владимир замыслил поход на Царьград. Хочет испросити себе в жёны сестру императора — и тем навлечь на нас гнев ромеев, разорвать древние договоры и бросить вызов силе, что превосходит нашу.
Он выдержал паузу, зорко следя за лицом княгини. Та не шелохнулась, но в глазах её мелькнуло нечто — не страх, скорее -  острая, холодная боль.
— И ты явился ко мне, — медленно проговорила она, — ибо ведаешь: не желаю я Владимиру ни славы, ни удачи в деле сем.
Велеслав едва заметно улыбнулся.
— Мудра ты, княгиня, и ведома тебе цена его помыслов. Помоги мне отвратити его от пути сего — и, быть может, убережём мы Русь от беды, что зреет на пороге.
Рогнеда помолчала, затем медленно кивнула и движением руки указала волхву на лавку напротив. Велеслав неспешно опустился на неё, прислонил посох к стене и пристально взглянул на княгиню. Во взгляде его читалась твёрдая решимость.
— Ведомо те, княгиня, — начал он глухим голосом, — яко князь всё паче отдаляется от Перуна и богов наших. В Киеве всё чаще молва идёт о вере греческой. Младая жена, аще и явится, — а явится она, ведай то, — принесёт с собой и крест ихний. Уже ныне Владимир всё реже творит требы, всё хладнее взирает на капища. Вера его тает, аки снег под весенним солнцем, а слово волхвов меркнет ему, яко луна по утру.
Рогнеда слушала молча, но пальцы её невольно сжались на краю вышитого полотна. Она медленно кивнула, давая волхву знак продолжать.
— А ты, — продолжил Велеслав, понизив голос, — ты и чада твои останешься в тени. Новая младая жена родит ему ещё сынов — и кому тогда достанутся уделы, обещанные детям твоим? Изяславу — Полоцк, Ярославу — Новгород… Всё сие может рассеяться, аки утренний туман.
Рогнеда опустила взгляд на свои руки. В душе заныла давняя обида — она и сама не раз думала о том. К тому же носила под сердцем ещё одного ребенка, и будущее его виделось ей всё мрачнее.
— Помню аз, — тихо сказала она, — как князь убил отца моего и брата. Как взял мя силою, как обесчестил пред всем Полоцком. Но… — она подняла глаза, и в них блеснула несокрушимая твердость, — ношу аз его детей. И суть они кровь моя, плоть моя. Како могу принять грех отцеубийства? – возмутилась Рогнеда.
Велеслав подался вперёд, и голос его зазвучал с новой, обволакивающей убедительностью:
— Не о крови прямой речь веду, княгиня. Ведомы мне коренья и зелья, что разум туманят да волю ослабляют. Дай их князю — и чада твои взойдут на престол. Ты же будешь править ими, доколе не возмужают. Возродим мы честь богов отчих, вернём Киеву силу и славу прежнюю.
В горнице воцарилось тяжёлое молчание. Рогнеда поднялась, подошла к красному углу, где подле старых оберегов стояла небольшая икона Пречистой Божьей Матери. Пальцы её коснулись нательного креста, что весел под сорочкой на груди.
— Не простит мне сего Христос, — прошептала она, — и чадам моим не отпустит. Не погублю души их ради власти земной. А что богов твоих, свой у мня еси. Токмо ему аз верую!
Волхв резко поднялся, стиснул посох так, что костяшки на руках побелели.
— Избираешь немощь, княгиня! — прорвалось в голосе его горечью. — Избираешь покорность тому, кто опозорил тя, кто род твой мечом сёк!
Рогнеда обернулась к нему, выпрямившись во весь рост. В этот миг она казалась не опальной женой, а истинной дочерью полоцкого князя — гордой и непреклонной.
— Я избираю путь, что не омрачит души чад моих, — сквозь зубы процедила она. — Пусть князь грядёт своей стезёй, а я же своей. Молиться боле стану, детей взращу в правде и почитать стану то, что дарует мне Промысл Божий —Но ни я, ни род мой не коснутся к злодеянию.
Велеслав долго смотрел на неё, затем медленно, с едва скрываемой злостью, произнес:
— Да будет по слову твоему. Но ведай: когда вера греческая укрепится в Киеве, когда иные чада сядут на престол вместо твоих, — поздно будет каятися Богу твоему и слёзы лить.
Он поднял посох и повернулся к выходу. Рогнеда осталась стоять у красного угла, глядя, как за волхвом затворяются тяжёлые дубовые двери. В горнице вновь воцарилась тишина. Она вернулась к столу, взяла пяльцы и вновь склонилась над вышивкой. Но рука её слегка дрожала, а в глазах стояли слёзы — не от немощи, но от тяжести выбора: отречься от мести и власти ради спасения душ детей своих.

Последние два дня Рогнеда не находила себе места. Днём и ночью её терзали одни и те же мысли: верно ли она поступила, отвергнув сговор с волхвом? С одной стороны, гордый нрав жаждал возмездия за гибель отца и брата. С другой — она страшилась Божьей кары за покушение на жизнь супруга. К тому же, хотя её сыновья и должны были получить княжеские престолы, она не была уверена, сдержит ли муж данное обещание. Порой она вспоминала, как тепло Владимир относится к их детям, и тогда сомнения отступали. Но иногда её настигали кошмары: новая жена-гречанка может тайно погубить её детей, чтобы обеспечить русские земли собственным детям.
Ко всему прочему, из-за очередной беременности её по нескольку раз в день мучила сильная тошнота, не позволявшая удержать пищу. Неудивительно, что вокруг её выразительных карих глаз залегли глубокие, болезненные тени.
Когда гонец привёз весть о том, что князь прибудет к вечеру, её почему-то охватил внезапный, щемящий страх. Она перекрестилась, прошептав: «Спаси и сохрани», и пошла отдавать распоряжения дворовым, чтобы те готовили вечернюю трапезу для Владимира.
Владимир с небольшой охраной прибыл на заре. Едва тяжелые дубовые створы ворот с гулким скрипом распахнулись, а по двору застучали копыта и разнеслись басовитые мужские голоса, челядь поспешила высыпать навстречу господину. Рогнеды среди встречающих не оказалось, но княжеское настроение от этого ничуть не померкло. Княгиня далеко не в первый раз не спешила выходить к нему навстречу.
– Чтой-то опять ее, видно, в норов ввело? Али бес попутал? – спросил он полную стряпуху лет сорока, которая, кланяясь в пояс, стояла на крыльце и сияла широкой улыбкой.
– Здрав буде, князь Владимир Святославич! – радостно отозвалась женщина, польщенная вниманием господина. – Недужит княгиня, батюшка. В горнице тебя дожидается.
– Молви ей, дабы подождала малую толику. Обмоюсь с дороги и приду трапезничать. Пусть в трапезной  меня дожидается, – бросил князь и легкой поступью поднялся по лестнице.
Освежив лицо в лохани с ключевой прохладной водой, он почувствовал прилив бодрости, а дремавший до сей минуты голод настоятельно напомнил о себе. Стол в трапезной был накрыт по-княжески щедро. Все в доме знали то, что князь любил жареную дичь и вяленую щуку, посему эти блюда неизменно появлялись на столе при каждом его приезде. Когда Владимир переступил порог, Рогнеда уже восседала за столом, уставившись невидящим взором в темный угол горницы.
– Гой еси, жена моя любезная! – тепло сказал он, усаживаясь во главе стола.
– Гой еси, княже... – выдохнула княгиня, с трудом выдавливая из себя подобие улыбки.
– Почто кручина и печаль в очах твоих? – спросил он с участием.
– Недужится мне, видать... – прошептала она.
– Вижу тени под очами твоими и лик изможден. Велю завтра Григория к тебе позвать. Он телесному врачеванию искусен паче киевских знахарок, – произнес Владимир, с хрустом отламывая ножку куропатки. – Налей нам медовухи, – кивнул он прислужнику.
– Пей сам, княже. Аз не пригублю, – тихо отозвалась Рогнеда. – Понесла аз во чреве.
– Ой, весть сия радостна! – просиял Владимир. – Каков же срок ждать нам?
– На Коляды, вестимо, – вздохнула она. -  Кому весть та красна, а кому не шибко.
– Почто ты такие речи ведешь? – спросил он с изумлением, а затем строго махнул рукой слуге. – Поди вон!
Тот, потупив взор, молча вышел за двери.
– А почто мне чад плодить, коли ты новую зазнобу иноплеменную приглядел? – спросила она тихим, но ядовитым голосом. – Тех чад, что суть, на княжение не наделил еще, и не ведаю, наделишь ли.
– Опять ты за свое! Что за норов лютый да поганый? – произнес Владимир, всё еще храня спокойствие, но с явным сожалением. – Пришел муж в дом, порадовала ты его вестью благой. Почто же всё непременно испоганить норовишь?
– Ты сам роду нашему всю жизнь испоганил! – в сердцах прокричала Рогнеда и, тяжело опершись локтями о стол, закрыла лицо ладонями.
– Не я тебе жизнь испоганил, а норов твой, что ворогом стал тебе и всякому, кто вкруг тебя, – твердо произнес князь. – Девять лет минуло, егда ты клялася мне не вспоминать о тех временах. Или восхотела ты, дабы я напомнил, как всё было? Мне и двух десятков лет не минуло еще, когда Ярополк умыслил меня погубить. Осилить его единому мне было тяжко, и послал я сватов к отцу твоему, Рогволоду, молвив: «Отдай за меня дочь свою, и будут Новгород и Полоцк единой кровью повязаны. Вкупе мы одолеем Ярополка». Честью по чести, правда по правде. А каков стал ответ? Предал меня отец твой Рогволод, на сторону Ярополка встал, а ответ твой на мое сватовство велел на всех торжищах по всей Руси оглашать. «Не хочу розути рабича» – не сии ли были слова твои?
Княгиня взглянула на мужа взглядом пылающим ненавистью.
– Не токмо меня ты унизила, – продолжил он, не отводя от нее сурового взгляда. – Аз есмь князь и сын княжеский, а не раб. И мать моя Малуша, и брат ее, Добрыня, суть чада князя древлянского Мала – их ты также бесчестила. А вкупе с нами и весь Новгород. Кабы не пошли мы ратью на Полоцк, дабы наказать вас за поругание, не простил бы нам того Новгород. А поругался я над тобою перед родичами твоими лишь затем, дабы достойно воздать за учиненное тобою бесчестье. Что посеешь, то и пожнешь!
– Почто же ты их, окаянный, жизни лишил? – сквозь зубы процедила Рогнеда.
– Ибо они клятвою на богах своих божились меня погубить, – твердо ответил князь. – Я каждого вопрошал поочередно: «Честна ли плата за унижение вами сотворенное?» Вы первыми сию распрю начали. Ныне мы квиты стали. Всяк из них отвечал: «Убью тебя». Ответ тот неверен был, за то и поплатились головами своими.
– Хотела я тогда себя ножом поразить, да, видно, разум помрачился, не возмогла, – прошептала она.
– Так ты уже клинок пред собою держала, собиралась живот свой погубити. – возразил Владимир. Но Добрыня, иже по счастью стоял позади, — он дланью своею великою по ланите тя ударил, оттого разум твой и помутился. Вслед за тем на руках ко мне тебя принес и вопрошал, что с тобою чинить. Рек я ему: «Поругание нам оплачено, не подобает ее жизни лишать. Как испросил я её в жены, так и возьму. Слово мое крепко»… А не то… не жила бы ты ныне. Либо сама бы себя жизни лишила, либо кто в рабыни взял бы, яко падшую. С норовом-то твоим непокорным иной муж и до смерти бы тебя зашиб, – усмехнулся князь, а затем добавил примирительно: – А ныне ты княгиня при дворе князя Руси, и чада твои в великой чести.
Но Рогнеда словно оглохла. Она не понимала ни одного его слова. Перед внутренним взором вновь ожила та жуткая сцена: как Владимир грубо пригнул ее сзади к столу. Воспоминание обжигало душу нестерпимой, удушающей болью. Она сидела недвижимо, лишь ходуном ходили желваки на ее побелевших скулах.
Владимир молча допил остаток медовухи из своей чаши, тяжело вздохнул и поднялся из-за стола.
– Благодарствую за трапезу, но пора мне на покой, – произнес он. – Не вышло у нас ныне доброго разговора.
Рогнеда, казалось, вовсе не слышала его последних слов. В памяти вновь и вновь оживала та жуткая сцена, принося с собой острую, почти физическую боль. Спустя какое-то время она поднялась и налила себе полную чашу медовухи. В этот миг ей было безразлично всё: и собственная жизнь, и нерожденное дитя, и весь окружающий мир. Ею овладело единственное желание — забыться в хмельном угаре.
Опустошив чашу, она машинально потянулась к еде, но, кроме моченого яблока, ничто не шло ей в горло. Покачиваясь на лавице, она вновь перебирала в уме недавние слова князя о том, что именно Добрыня спас ее тогда от смерти. От этого осознания на душу ложилась еще более густая, липкая тошнота. Вся жизнь, прожитая с того рокового дня, виделась ей теперь одним сплошным, нестерпимым мучением. Она попыталась было заплакать, но слез не было. Внутри, выжигая всё живое, бушевала лишь неукротимая ярость.
Княгиня налила себе еще половину чаши и выпила ее почти залпом. Но желанное опьянение никак не наступало. Ненависть, клокочущая в груди, не оставляла ни малейшего шанса на успокоение.
– Погублю его! – прошептала она, и голос ее дрогнул от холодной решимости. – Ныне же пойду и заколю его... Яко он отца моего на смерть послал.
От этого решения ей вдруг стало легче. Ярость и ненависть слились в ее душе воедино, породив огромную, непреодолимую силу воли. Криво усмехнувшись самой себе, она подошла к стене и сняла висевший там тяжелый полоцкий меч.
– Сим мечом полоцким я его и поражу, – прошептала она, крепко сжимая рукоять. – Токмо так справедлива мзда станет за всё бесчестье мне учиненное!
Измученный дневными трудами, Владимир снял верхнюю одежду, достал из угла чистую ночную сорочку, заранее ему приготовленную, и с тяжелым вздохом вытянулся на широком ложе. Обстоятельства последних дней полностью истощили его силы. Свет угасающего заката едва пробивался сквозь окно, затянутое бычьим пузырем. Супружеские размолвки и мрачный нрав жены тревожили его мало. Не впервой она встречала его с ненавистью, и особенно часто подобное случалось в начале ее новой беременности.
«Что за норов лютый…», — подумал он и со вздохом закрыл усталые веки.
Сон мягко обволакивал тело, и он уже начал проваливаться в глубокий водоворот темноты, как вдруг странное, годами выработанное в боевых походах чувство опасности рывком выдернуло его из забытья. Он слегка приоткрыл глаза. К ложу молча приближалась серая тень. Владимир попытался сосредоточиться на очертаниях темной фигуры, и тут под потолком вспыхнул, поймав последний луч заката, холодный отблеск стального клинка. Рогнеда, обеими руками намертво сжав рукоять, что было сил обрушила меч острием вниз.
Уловив тот единственный спасительный блик, князь резко перекатился на кровати, и клинок с глухим зловещим стуком вонзился в деревянный настил точно в то место, где еще мгновение назад с ровным дыханием покоилась его грудь.
– Ах ты ехидна подколодная! – вскричал князь, стремительно вскакивая на ноги.
Рогнеда в отчаянии пыталась вырвать застрявший в досках кровати меч, дабы нанести новый удар, но Владимир уже вцепился ей в косу и резко дернул назад, оттаскивая от оружия.
– Пусти, окаянный! – завопила она во весь голос.
Князь, не разжимая мертвой хватки на ее волосах, другой рукой потянулся к мечу и одним резким движением выдернул его из дерева. Женщина же не переставала истошно вопить на весь терем. Владимир уже было потащил жену к дверям, но внезапно путь ему преградила небольшая фигура. Он ослабил на мгновение хватку, и Рогнеда замочала.
Изяслав, с каменным выражением решимости на юном лице, сжимал в еще не до конца окрепшей юношеской руке небольшой, но острый и совсем не игрушечный меч.
– Оставь матерь мою, или я тебя, батюшка, на смерть сражу! – крикнул он отцу, и звонкий голос его, несмотря на юный возраст, не дрогнул.
Владимир замер в изумлении. Отец и сын застыли друг против друга, сжимая в руках холодную сталь…