Родины родные родники

                ВАНЬКА И ХОРЬ

 Капканы неси и ружья - сказал Семен заправляя бензином мотоцикл
  По осени собирался отловить тарбаганов накопивших жир перед спячкой, да по причине июльских долгих дождей покос затянулся, а там уборка картофеля, вывоз сена, так и не дошли хозяйские руки...
            - И весной тарбаган жирнее, чем заяц осенью - посмеивался Семен, припоминая знакомые норы и ковыльный бугор, где целое семейство тарбаганов готовило на зиму одно логово.
            - Живей Ванча, живей! До солнца успеть надо - поторапливал старший
Курбатов, пока младший укладывал ружья в коляску.
  Минуя оживающие поля и луговые озера, "урал" азартно полез по ковыльному склону.
            - Вот основной лаз. Выше тоже есть норы. Сам смотри, где сидеть, где капканы поставить - сказал Семен подавая сыну сошки и малопульку - флажки на бугре воткни, быстрей вылезет побуждаемый любопытством. Да бей-то когда весь вылезет, а то копать будешь. Я в соседнем логу буду - и с пробуксовкой развернул мотоцикл.
            - Кажись всё - прошептал Ванька и постелив кошму устроился по удобнее.
Солнце в полколеса разгоралось из за дальних гор. В мягком влажноватом небе запел жаворонок.
            - Прилетели - подумал, Ванька, все больше испытывая желание не сторожить желтую нору, а созерцать таинственную благодать, в которой кажется оживают даже камни. Тогда-то и показалась из норы башка тарбагана. Оба замерли...
            - Зря не послушал батю. На флажок бы уже вылез - сожалел он чувствуя
как в недвижном положение отмирают руки. Вдруг тарбаган выскочил из норы и пробежав несколько метров, поднялся на задние лапы. Выстрел хлестко прокатился по ложбинке.
            - Есть - выдохнул Ванька.
  Еще издалека  курбатенок  заметил на желтом бутане какое-то шевеление.
            - Попался кажись - и щелкнул затвором
  Тарбаган метался из стороны в сторону и гремя капканом безнадёжно пытался залезть в нору... Хлопнул выстрел... Внизу по ложбинке приближался мотоцикл...
            - Облом, Ванча. Не один я  выследил логово-то - недовольно сказал
Семен и вынул из коляски застреленного хорька.
            - Вот, поганец! Выследил по осени и поселился в ста метрах от логова.
А как улеглись и начал душить по одному. Всех пожрал. Сытно зимовал, по ворсу-то
видно - рассыпался в ропоте старший Курбатов.
            - А ведь он на меня похож чем-то - серьезно сказал младший и положил рядом застреленных сурков.
  Отец не понимающе посмотрел на сына.

                ШАЙТАН

Тропинка, как пьяная извивалась в глубь леса. Всматриваясь в сухой кустарник Родион окликнул Шайтана. Как только вислоухий пес выскочил на тропинку, то весь его настоящий вид явно не соответствовал кличке. Грудь, лапы, широкая спина внушали о больших его физических достоинствах и мешали определить возраст. Однако стоило заглянуть в его перламутровые глаза, над которыми взрывались две золотые точки, то нельзя было не заметить в них что-то щенячье, наивное и даже глупое, чего не бывает у таких рослых и, тем более охотничьих собак.
            - Бестолковый же ты пес, Шайтан. Не быть тебе другом охотника. - сказал Родион и пристегнув поводок к ошейнику, добавил:
           - Жалко мне тебя, но ничего не поделаешь.
  Как не пытался, Родион натаскать Шайтана на зверя, он так и не проявил охотничьих качеств. Дважды запускал его с промысловыми собаками, с которыми натаскивались его предшественники , но непутевый пес и на минуту не пожелал оставить своего хозяина.
  Выйдя на перешеек, Родион сунул ствол винтовки в ухо Шайтана и нажал спуск. Тем и шутила судьба, что он волновался и забыл зарядить ружьё. После щелчка, Шайтан вздрогнул и уставясь доверчивыми глазами в хозяина завилял хвостом. Так он и остался не приспособленным псом, избавляться от которого, Родион больше не собирался. Что-то необъяснимое связывало их вместе.
  Наступила третья весна Шайтана. Снег превращался в слепые ручейки и оставался лежать в сиверах, распадках и там, где его не касалось первое тепло весеннего солнца. Пробираясь через каменистую россыпь, Родион осторожно ступал на камни, от талого снега, на которых образовалась зеленоватая склизь. Только он поравнялся
с пирамида подобными нагромождениями валунов, раздался рык и истощенная громадная
медведица ринулась в нападение. Это случилось так неожиданно, что резко вскидывая ружье на встречу опасности, Родион поскользнулся и падая ударился затылком о камень. На какое-то время он потерял сознание. Очнулся услышал возню и рычание.
Визг Шайтана окончательно привел его в чувство. С трудом привстав на колено, Родион выстрелил. Ружье выпало из рук, в глазах появились фиолетовые видения, и
он снова повалился на камни. Вторично придя в себя, увидел разорванного Шайтана.
В десяти шагах лежал застреленный зверь.

                ВЕСЕННЕЕ

Солнце разнеженно освещало скалистую гору, внизу под которой, шумно ударяясь об огромные валуны извивался весенний Киркун, откуда доносился страшенный рев медведя.
              - Чо он разревелся-то, шлёпнем что ли?
              - А чо с него? Одна желчь только... Может не стоит губить-то? ответил я, тихонечко чакнув затвором карабина. Подле берега, между замшелых валунов и валежника метался черный белогрудый медведь.
              - Глянь- ка, Миха! Впервой вижу такого.
  Страдалец остервенело взрывал почву передними лапами и, с плачем припадая на задницу, кружился на одном месте. Вдруг резко вскочив залез в речку не переставая реветь.      
              - Раненый что ли?
              - Не знаю.
              - Стреляй когда вылезет.
  Выскочив из речки снова припал на задницу,и поволок её по земле.
              - Может добить его - уже сочувственно выпалил Мишка.
  Зверь снова принялся кружиться на заднице и вдруг усиленно рявкнув затих. И только тогда мы увидели перед собою громадину, которая прямо на глазах сделалась на половину длиннее. Обнюхав место страдания и сделав несколько игривых скачков он перебрел речку и отряхаясь по лез на скалистую гору. На скорбном месте мы обнаружили окровавленный шовяк, который он выкатил впервые за долгую зиму. Разделяя медвежью радость, мы стали присматриваться и вскоре увидели его на вершине озолоченной солнцем горы. Перебравшись на противоположный берег, услышали не таежный шум, а приглядевшись увидели катящийся с горы и высоко подпрыгивающий валун...
             - Шалит тёзка-то,- рассмеялся Мишка.
Вооружившись биноклями стали наблюдать. Вывернув очередной валун и опустив его с отвесной высоты, словно весь превратившись в слух и зрение он сделался недвижимым
пока валун не достиг мертвой точки.
             - Гляди-ка, пяря, валежину тащит - воскликнул Мишка.
Полетела вниз и валежина увлекая за собой толстым сучком шаловливого друга...
             - Убег куда-то. Вниз что-ли?
             - Бабе жаловаться, чтоб пожалела - пошутил я.
  По дороге увидели около десятка напуганных косуль, несущихся в нашу сторону.
Сразу после первого выстрела они устремились вправо к осиннику, а после третьего послышалось Мишкино негодования.
             - Мажешь, слепошарый!
             - Оглох что-ли или тезка на ухо наступил - огрызнулся я наблюдая за
косулей отстающей от стаи. Разделав добычу и набив рюкзаки отправились на Арефьевское зимовье, где и застали в тяжелом переживание деда Илью:
             - Ну и народишко! И как таких земля носит! - не здороваясь запричитал старый, поглаживая в морщинистых руках фляжку.
             - За что же ты нас, дедка? - задыхаясь от волнения затараторил Мишка.
             - Да вы только посмотрите, что наделали бестии! - и кивнул бородой в сторону от зимовья, где на кустарнике висели расстрелянные котелки, чайник и кружки.   
             - На двух "шестьдесят девятых" приезжали городские. Петро Михайлов сказывал. Одали, неделю пьянствовали, а уезжая потешились. Эка бестии а? - протянул мне продырявленную фляжку. Две войны повидала, с немцем и японскую.До сего дня была верной. Давай котелки-то, ить и воды принести не в чем.
  Утром я разбудил Мишку и не тревожа старика махнули через перешеек, поделив котелки и оставив  Мишкину фляжку.
  Справа от хребта появилась болотина, а слева несколько домиков заброшенной деревушки. В геологической гостинице нас встретил дядя Гриша и две геологини, приехавшие из Ленинграда после учения. Увидев нас черная борода дяди Гриши раскрыла красный зев, а рыжие всегда веселые глаза брызнули светом , скорее лукавства, чем любопытства.
             - Ну как промысел? С полтонны добыли?
             - Не, дя Гриша. Мы же так... Шатаемся - оправдался Мишка.
             - А я было вездеходом хотел выручить. Домой значит. Завтра два наших "Урала" пойдут. Можете ехать.
             - За ужином я рассказал про медведя.
             - Белогрудый, говоришь?  Неужели гималайский... Не разу не встречал.
Слышал что заходят, но чтоб ложились у нас... Странно, может гибрид какой-нибудь.
В Ашинге, в позапрошлом году, тоже видать только поднялся, чадушка и пришел к нам в лагерь. Надыбал бочку селедки в ручье и поработал с аппетитом. Мы вернулись в лагерь и нашли его дохлым в пятидесяти метрах по ручью. Были у нас два здоровенных хохла, шибко спорщики. Один говорит - объелся соленого от того и подох - другой почти то же говорит - пол-ручья выпил и все равно сдох. В итоге надрали друг другу бороды и успокоились. Вот это и есть истина, которая рождается в споре - мудро закончил дядя Гриша. Утром пришел вездеход и увез геологов. Как только он погрузился в зеленое царство, я сказал не глядя на Мишку:
            - Вернусь со службы, уйду в геологию и найду самое дорогое золото
похожее на одну из этих геологинь
            - Я тоже - не задумываясь ответил Мишка - не плохо бы повестки получить на одно число.
            - А там и в одну часть попасть.
            - Не-е-е! В часть не надо. Так может и геологиня одна на двоих встретиться - засмеялся Мишка.

                ФИЛОСОФ


 Было это глубокой осенью, когда лесные окраины обрамленные березовым бисером,
из дали волновали охотников, мечтателей и просто любителей тишины и одиночества.
Собрав охотничьи припасы, я тоже отправился в это осеннее умиротворяющие царство, захватив полушубок на случай ночлега. Солнце уже уходило за острую сопку, когда я подходил к старому зимовью, на котором никак не ожидал встретить одного из местных старожилов, дядю Митю - старика лет семидесяти, знаменитого охотника, рыбака и
даже философа. Не отвечая на мое "здравствуйте" старик всадил топор в иссеченную колоду, на которой рубил сухой осинник и сосновые сучья, нахмурил белесые кустистые брови, из под которых дымились матово-синие глаза, выражающие полное безразличие, будто встретил меня на многолюдной улице, а не в лесу и грузно опустился с топором рядом.
               - Здравствуй, Антоныч - повторил я. На что старик снова поморщился и сказал:
               - В избу поди, счас я.
  Повесив дробовик на гураньи рожки приспособленные под вешалку, я снял мешок и бросил его на нары, рядом со старой шинелью деда. На подоконнике лежали жестяная табакерка, деревянные ножны с торчащей рукояткой, изготовленной из березового корня, и четыре свечки перетянутые широкой резинкой. Прямо под окном извивалась уродливая береза, сучья которой походили на кольца вытянутой спирали.
  Вошел Антоныч, покряхтывая, опустил большую охапку дров у железной печке и сказал:
               - Пакаместь распаляй, счас я - и взяв закопченное ведро скрылся за дверью
  Как только печка застрекотала по глухариному и вкусно запахло горящей берестой, старик вернулся, поставил ведро с водой на специальную чурку, разгладил седую бравую бороду и так же, как и в первый раз грузно опустился на лавку.
               - Чо это в чашу-то тебя притошило?
               - Осень, дядя Митя. Я вроде мечтателя, бездельника значит.
               - Вон чо. Сорок, стало быть, стрелять будем. Я ить тожа ныне от мечтателев не отличен. Ноги совсем плохо носить стали. Вот и сюда забрался. Дома-то никакой жизни. Холера, моя старая, совсем из ума вышла: то сел не там, то пошел не туда. Так и пилит с утра до вечера. А скупердяйкой-то какой сделалась,
от внучат кусок прячет, язви её за ноги.
               - Старик нахмурился, из бороды его выкатился круглый язык, похожий на дряблое яблоко и аккуратно смочив кончик газеты, принялся делать самокрутку.
Чай пили при свечке. Антоныч открыл банку со сметаной и ставя её на стол сказал:
               - Я ить не за зверем ныне, почему и прихватил сметану-то, чтоб от истощения не двинуть.
  Сказано это было совершенно серьезно, и едва сдерживая смех, стараясь быть простоватым, я спросил:
               - Антоныч, ты человек старый, стало быть и суеверный. Зачем же ты забрался именно сюда, в Глубокую, когда слухи про неё ходят самые черные.
               - Суеверный, говоришь? Хе! Суеверный! Никогда я не верил ни в какие слухи и, чертей, каких бы они национальностев небыли. Потому, что с молоду имел убеждение философское, пространное значит. Ишо тогда, когда мне, как и тебе было, один случай мне помог кое-что понять в человеческой природе... Холодно было тогда. Псина со мной была, не то барской, не то барсучий породы. А до поселения
еще верст десять оставалось. Дай, думаю, зайду в Сухую на зимовье старое, ране-то
там конокрады собирались для своих делов, там думаю и ночую. Добрался я до него, печушку натопил, значит, залег с устали на полушубок, возле печи прямо. Псина моя
тоже свернулась комочком и задремала. Медведь так не спит, как меня разморило. Вдруг, как будто я и не спал. Вижу старик передо мной стоит, шапка на нем баранья, кушак на поясе, а сам скамьи меньше: уходи, говорит, от сюда, бери мешок
и уходи" Я как луной подавился, не вдохнуть не выдохнуть не могу, чувствую, что сердце мое, где-то в ичиге застряло, а он сызного "не серди меня, уходи" Псина моя и носом не ведет, будто ничего и не происходит. Только я коснулся мешка она и проснулась. Себя не помню как вышел на улицу. Лунь кругом - иголку не потеряешь.
Тут-то я и хватил по морозцу. Приперся, значит, назад в Широкую и говорю своим,
мол засиделся у Лыковых, а в деревню решил пойти завтра. Но а как занялось солнышко по утряне, я и пошел той же дорогой, сожгу, думаю, антихриста с зимовьем вместе. Пришел, значит, в Сухую и глазам не поверил. Эко, думаю, а! Потолок на полу лежит, печи и той не видно. Так я и ушел в деревню, а старик этот из головы не выходит.
             - И в чем же сама суть произошедшего заключается?
             - А в том и заключается, что этот старик-то  и был я сам.
             - Как это сам?
             - А так. У всякого человека есть такое предчувствие, и если это разбирать пространно, философски значит, оно и выходит, что это предчувствие и есть внутреннее беспокойство, которое в лице этого старика и спасло меня. Ить зимовье-то старое было, все балки и крепления давно сгнили, и держался потолок только потому, что морозом его схватило. Подтаял он и рухнул.
 Мне почему-то подумалось: "Если не болтун, тогда и правда философ"

                КЕДРОВЫЙ СЕЗОН

- Кто на заготовку орехов? Составьте списки по бригадам. - объявил охотовед Юдин
собравшимся - Егор Иванович, не возьмете к себе человека? Дочка нам зятя привезла из Москвы, а он в тайгу запросился.
               - По чём ореси принимать будетя?
               - Цены будут значительно выше прошлогодних. Да и план на орехи почти на пятьдесят процентов выше подняли.
               - Ладно... Мунтулить-то все равно надо. Пусть приходить зятек-то.


         

  "Утро начинается с рассвета"  - проворчал Егор размышляя вслух - стало быть верно поють, мать иху ити-то - и глотая рыжей бородой мягкий туман поплелся к сараю. Вернулся со спальным мешком и бросив его на веранде принялся укладывать в рюкзак приготовленные с вечера вещи.
                - Стынить чай-то, Ягор.
                - Иду, Агаша
 Усевшись напротив жены, стал громко и часто отхлебывать из кружки.
                - Не глычь голью-то, пей с выпечкой - неслышно  отпив из блюдечка - сказала Агафья - кадысь тяпереча поядитя?
                - За хрябтом с гоношим что-нибудь - сказал Егор и прислушался -
одали подъехали, дека.
                - Собралси зятюха-то! Али не готов ишо? - громко заговорил младший брат Агафьи заходя на веранду - а это Денис, зять Вениаминыча.
                - Грузите тадысь, Микола, с веранды-то - сказал Егор и стал вытаскивать из кладовой зачехленные ружья.


         

  - Вездеходом, тяпереча надо, а стало быть только завтра - сказал младший Аксенов - есля сёдня он завозить Климовских.
               - Тодысь разгружаемси, отпускаем машину и табаримси - заключил Аксенов старший.
               - Тожно я побёг - сказал Терентий разворачивая охотничий карабин
из тонкого брезента.
Солнце быстро закатилось в соседний распадок. Воздух стал влажновато-прохладным.
Запахло костром и гороховым супом.
               - Стало быть не с Москвы сам-то? - спросил Егор.
               - С Кишинева  - ответил Денис - учился в Москве на журфаке.
               - На каком журфаке?
               - Факультете журналистики.
               - Пясатель, значит.
               - Журналист.
               - А какая разница? Хрен-то один, только с другой грядке.
  Где-то в вершине раздался глуховатый выстрел.
               - Одали попал - выпалил старший Аксенов.
               - Стало быть пяченку есть будем - закончил младший.
  Костер трещал весело облизывая быстрыми язычками огромный чайник. В вышине мелодично шелестели верхушки деревьев. Мягким плюшем простиралась непроглядная темень, из которой, как приведение появился Терентий.
               - Одали добыл? - поинтересовался Николой.
               - Добрый бычок. Утресь идтить надо.
               - Такой-то артелью за раз вынесем.
  Проснулся Денис последним. Свернув спальный мешок принялся умываться. У костра суетились Егор с Терентием. Николай точил нож, а братья Аксеновы приготавливали тару под мясо.
               - Чаюем и побяжали! - пока Кузя на танке своем не приехал - распорядился Егор снимая с огня чайник.
 

  Недвижный тяжелый туман затянул глубокие пади. Крупные росы тучно свисали с голубичника, переливались на широких листьях бадана, манетника, девятильника.
               - Это и будет единственный подъем - сказал Терентий спускаясь в распадок.
  Разделав зверя уложили мясо по ношам и, тем же путем двинулись обратно.
               - Подождем - сказал Егор - ряшим пясателя. Одали ногу стер. Хромаить.
               - Еще древние греки говорили, что под гору идти легче, чем в гору - пошутил Денис и вместе с ношей опустился на землю.
               - Одали правы были, греки-то - засмеялся Терентий.
               - А я только сейчас это понял.
               - Шишкобой начнем ишо больше поймешь - улыбнулся Егор - снимай сапог, глянем.
               - Денис снял сапог и обнажил натертую ногу.
               - Портянки мотать не умеешь или перемотать поленилси?
  На таборе уже дожидался Кузя:
               - Так я и подумал, мясца добыли.
               - Чаво же манатки не загружаешь? - упрекнул Николай и опустил ношу
рядом с вездеходом - пособляй и попрем.
               - Попре-е-ем! - передразнил Кузя - здесь пёру-то меньше часа.


  Ревя и выбрасывая выхлопы дыма, вездеход ворвался в плоскатину, взрывая на поворотах и наматывая на гусеницы девственно нежные мхи. Подминая под себя сланник и мелкий кустарник развернулся на одном месте и как вкопанный остановился возле землянке.
               - Ну мужики! - сказал Кузя - разгружаемся и я попер. Михайловских встречать надо.
               - Чаво ты зачастил-то? Мясо стяс варить будем.
               - Не, паря. Время-то ведь никого ждать не станет.
               - Тадысь водки хлябни - предложил Егор - и стал резать сырую печень - Денис! Неси соли и хлеба.
  Кузя в два глотка осушил кружку и положил трепетный кусок печени в рот, от чего у Дениса расширились глаза и тошно шевельнулось в желудке. То же сделал Николай и все остальные.
               - А ты, пясатель чаво?
               - Не хочется.
               - Тадысь пяченки поешь.
               - Опосля -  толе передразнивая, толе подражая бригадникам ответил Денис - одали не промялси ишо.
               - Как хош - буркнул Терентий - тадысь определяться будем. В прошлом годе восьмером спали в землянке, а нони слободней будет.
               - Вездеход взревел и лихо развернулся на одном месте в шубу собрав белопенные мхи, и постукивая траками скрылся из виду. На костре закипал здоровенный котел с мясом. Терентий принес прошлогодний колот и принялся переделывать.
              - Не ловкой, паря. Шибко крутится.
              - В прошлом-то годе не дошли руки - укоризненно проворчал Егор и крикнул - Микола! Не разводи спирт!
              - Пошто! Из родничка-то?


  Впервые, Денис созерцал живые кедры, на которых синели смолистые шишки.
              "Как они не похожи на кедры о которых читал я в книжках - прошептал он - и на сколько-же они величавее тех, что выросли в моем воображение. Вот она
живая жизнь, сберегающая первозданный смысл бития, от этого родничка и до запаха восходящего солнца, который ощутил только сегодня"
              - Умеешь стрелять? - отвлек его Егор.
              - Стрелял, три раза на уроках военного дела.
              - Стало быть знаешь как целиться? Вешай жестянку тодысь - и принес малокалиберную винтовку и пачку патронов - заряжай.
Пятый выстрел показал не плохие результаты, а седьмой заслужил скупую, но похвалу.   
              - Научишси! Белку в глаз стябать будешь - серьезно сказал Егор и подал ему бутылку из под спирта - положи ее на сайбу ко мне горлушком и отсчетай
двадцать-пять шагов.
  Егор щелкнул затвором и быстро прицелясь выстрелил.
              - Не попал! - крикнул Денис.
              - Таши её сюды - улыбнулся Егор.
              - Не попал, говоришь? Это-то чо? - и обратил к нему бутылку простреленным дном.
              - Класс! Восторженно воскликнул Денис - можно её возьму.
              - На што она тебе? Пойдем обедать. Опосля настреляешьси.
  От костра полилась песня затянутая старшим Аксеновым "шумел камыш" и подхваченная остальными, как птица взмыла над кедрами.
              - Браво поют - подумал Денис вооружаясь обжигающей костью
Песня утихла. Николай выпил из кружки и громко закусил огурцом:
              - Ну и как наш пясатель, Ягорша? Гож, али не гож?
              - Гож без малова.
              - Стало быть белку в глаз бить сможет? - и обратился к Денису - Ягорша-то белку в глаз хлёшить, а Ягоршу Агашка. В позапрошлом годе такого фофана
засадила ему под левый, по причине супружеской неверности, я брачного тетерева не видал такого.
              - Однакось ты лишка хлябнул, Микола. Язык-то, одали послед коровий
болтается - обиделся Егор и отстранив кружку ушел в землянку.
              - Ах ты хорёк нефёдовский! - вспылил опьяневший Терентий - счас же извинись передстаршим.
              - Чаво ты губу свою надул сахатинью а?! Чаво ты на меня понес, дыгыл арефьевский! - и сцепившись покатились по мягкому моху.
Денис кинулся унимать, но его удержал младший Аксенов:
              - Не влезай! Пошиньгають друг другу бороды и дружней будуть.


  Утром разделились на два колота, и от табара стали бить шишку, удаляясь друг от друга в противоположные стороны:
              - Добрый нони орех - щурясь подбитым глазом сказал Николай. Подменив его и сделав очередную ходку с шишками, Денис вымолвил:
              - Там ягоду, кто то рассыпал.
              - Медведь это - ответил Егор - и кивнув бородой вправо уточнил -
там наелся, а здесь насрал.
              - А я чуть не попробовал - засмеялся Денис.
              - Стяс-то он сытый... не нападет... И все же зверь есть зверь - размыслил вслух Николай.
  Вечером бригада была всборе. Егор посмотрел на возросшую кучу шишек, сказал:
              - Дивно... Орехов ныне будет много.
              - Кузя не лошак, сколь нагрузим, столь и упрет.               
              - Таскать хоть и близко, а стволы однакось брать с собой надо, медведь в ореси идет. Две кедры попались ободранные.
              - Лазить, мать его ити-то - подтвердил младший Аксенов.


  Как всегда, Денис проснулся последним и покинув землянку поплелся умываться, едва шевеля ногами.
              - Все мышцы болят. Будто всю ночь били палками.
              - А греки-то об этом, что говорили? - улыбнулся Терентий.
  После завтрака, Егор подал Денису карабин и мешочек с патронами:
              - А ну-кось, спробуй. Не забыл как заряжать? Тяперича и его таскать будешь. Микола по ручью следы видел. Одали толькось прошел.
  К обеду гора шишек увеличилась. Сделав ходку, Николай передал карабин Денису.
              - Таши и начинай гоношить обед - сказал Егор - а мы ешо набьем ношу.
  Подходя к табору, Денис встал, как вкопанный. Справа от землянки на куче шишек
стоял здоровенный медведь. В пасти его перекатывалась шишка, образуя что-то вроде
кровенистой пены. Денис спокойно освободил лямки и опустил ношу на землю. Спустил с предохранителя карабин, и лежа делая упор на мешок с шишками выстрелил. Медведь рухнул и тучно свернувшись в калач захрипел в судорогах.
               - Паря, вляпил в кого-то! - воскликнул Егор и привалив колот к кедру прислушался.
               - Тихо.
               - Пойдем! Не в керку же поди плюнул.
Денис стоял возле мертвого медведя. Подошедший Егор взял у него карабин и вынув пустую гильзу заругался:
               - Растяпа ты, не пясатель! С пустой гильзой в стволе подходишь к звярюге! Али не кляпа не соображаешь?
  Денис и в самом дели  не сознавал суть минувшей опасности, ибо не имел малейшего представления, что значит раненый медведь или медведиха с детёнышем.
Подошли Терентий и братья Аксеновы.
              Разделывайте, Микола, и в ключ. Пусть лежит до Кузи -распорядился Егор.
             - Дядя, Коля, будь добрым, сними шкуру с головой и когтями - попросил Денис.
             - Для чаво, паря?
             - Шкуру в Москву возьму.
             - Тябя, пясатель, завут - сказал Терентий указывая ножом в сторону костра, где суетились Егор и старший Аксенов.
             - Пясатель-то хороший, но чудной какой-то - засмеялся Николай - ногу натер, а башку бычью не бросает. В Москву, говорить, возьму.
             - Едва уговорил его бросить - улыбнулся Терентий - дома, говорю, хоть две найду тебе
             - Ягорша бутылку прострелил, а он её в мешок поклал. Чудной, паря. А тяперича шкуру в Москву повести собралси.
 

  Однакось шишкобой надо заканчивать - сказал Терентий - шишку керка спускать начала. С этой шишкой до соплей робить хватить.
             - Али до белых мух - поддержал Егор.
             - Быстро обмолотим - заключил Николай.
  С неба дохнуло прохладой. Весело горит костер. Кедровый сезон окончен
             - Ну, пясател, опиши тожно шишкобой-то. Не пяши разче про фофан, которым меня Тярентий уважил. Али вопше ниче не пяши, живи с нами.
             - Звяровать будем - серьезно сказал Егор - тайги у нас дивно.
Где-то далеко раздавался рев вездехода.