Печать Каина и внуки виктории

Пролог. Механика народной беды

В первой декаде февраля четырнадцатого года над Киевом стояла та особенная, гнилая, сырая мгла, которая всегда предвещает не календарную, но историческую распутицу. Для сотен тысяч людей — и тех, кто в строительных касках тащил к кострам автомобильные покрышки, и тех, кто в тяжёлой, пахнущей казарменным потом броне стоял по другую сторону баррикад, повинуясь неумолимому закону присяги, — это время казалось часом личной воли, внутреннего достоинства и упрямства. Каждому мнилось, что именно его рука, бросающая обломок брусчатки или сжимающая резиновый демократизатор, движет историей.
А на стыке этих двух кипящих человеческих океанов, прямо у подножия баррикады на Институтской, на заиндевевшем гранитном выступе сидела восемнадцатилетняя Катя — студентка Киевской консерватории. На ней было пальтишко не по сезону и нелепый вязаный капор. Липкий февральский туман — взвесь днепровской сырости, уличного сквозняка, едкого дыма покрышек и горохового супа с копчёностями — въедался в ресницы девушки, отчего слеза катилась непрошено и некстати по её милому личику. От этой февральской погодной неопределённости щёки её горели, расточая девичье тепло в серо-жёлтой промозглости. Соломенные спутанные влажные пряди чёлки выбились из-под капора и нелепо прилипли к высокому лбу, продолжая трогательный разлёт бровей над зелёными с янтарём глазами. Среди угрюмых, потных и одновременно жарких, мартеновских декораций Евромайдана она была трогательна, красива и нелепа. В руках она сжимала старенький термос с надтреснутой пластмассовой крышкой. Чай внутри почти остыл, пах горькой аптечной ромашкой и маминой заботой. Катя смотрела туда, где за стеной огня и копоти, за щитами, покрытыми серой коркой наледи, стояли они — молчаливые, страшные в своём неподвижном упорстве. Она искала глазами Его.
Там, в третьем ряду оцепления, зажатый между плечами таких же испуганных, наспех обритых парней, стоял Алёшка. Пальцы в промокших шерстяных рукавицах намертво прикипели к ледяному металлу щита. От усталости и резиновой гари глаза его воспалились, а губы потрескались до крови. Он не видел Катю сквозь узкую прорезь забрала, но знал: она здесь. Он ощущал её присутствие в этом озябшем месиве из человеческого гнева и страха, как чует собака родной дом за версту.
«Господи, — думал Алёшка, глотая горький дым от горящих покрышек, — только бы не пошли вперёд. Только бы не дать ей увидеть, как ломается эта хрупкая, серая вертикаль...»
Но история двигалась не по воле киевских трибунов и не по приказам растерянного человека в Межигорье. Миллионы мелких, подспудных человеческих воль сливались в одно колоссальное, слепое движение. Плотина уже дала трещину в самых своих основаниях.

Акт I. Химеры в Доме с химерами

Чуть поодаль от ревущей площади, на Банковой улице, замер серый бетонный куб Дома с химерами. Проекции мёртвых цементных слонов, носорогов и русалок Городецкого в этот сырой вечер казались зловещими стражами иного мира. Прямо на крыше здания, среди чудовищ и бетонных гадов, укрывшись от липкого киевского тумана, пронизанного резиновым пеплом и кислой вонью, сидели тени ушедших вождей, глядя сверху вниз на полыхающий в центре, затихший, седеющий город.
Свинцовый Днепр застыл в своём течении. Золото Лавры безупречно зеркалило малиновые закатные облачные трассы, вырывающиеся из-под цинковых туч, сгустившихся над бурлящим Майданом, и принимало цвета той самой Оранжевой революции, запустившей обратный отсчёт украинской независимости.
Владимир Ильич Ленин, низенький, в прожжённом пальто, судорожно цеплялся за хвост цементной русалки. Его лицо сводила яростная, почти болезненная гримаса.
— Посмотрите на этих несчастных там, внизу! — зашептал Ленин, картавя от возбуждения и кивая в сторону Майдана. — Ведь это же чистейшее, классическое беснование мелкой буржуазии! Хотят скинуть одного вора, чтобы посадить себе на шею международный банк! Посмотрите на эту девчонку с термосом! Она же думает, что стоит за свободу, а на деле — расчищает место для более хищных капиталистов! Это же трагедия их слепоты, их духовного подполья!
Маршал Сталин стоял рядом, опершись на бетонный лоб чудовищного носорога и глубоко надвинув фуражку. Огонь далёких пожаров выхватывал из темноты его рябое, неподвижное лицо. Он смотрел туда, где в железных рядах замер Алёшка.
— Товарищ Ленин всё ещё верит в очистительный огонь масс, — негромко, с леденящим спокойствием произнёс Сталин, постукивая чубуком трубки по цементу. — А я вижу здесь гнилые зубы государства. Этот мальчик в каске, который стоит под камнями... он один здесь честен, потому что верен слову присяги и приказу. Но его предадут. Без железной диктатуры этот овечий источник просто зальёт кровью всю округу.
Никита Сергеевич Хрущёв в вышиванке под расстёгнутым зимним пальто то и дело подбегал к самому краю крыши, опасно балансируя над обрывом:
— Да вы поглядите, что делается! — кричал Хрущёв, брызжа слюной на головы замерших химер. — Я им, понимаешь, Крым на блюдечке, по-соседски, по-нашему! А они тут американские пирожки жуют! Леонид, ну ты погляди, до чего твоя застойная лавочка страну довела!
Леонид Ильич Брежнев лишь тяжело вздыхал, сидя на бетонном парапете. Его густые брови хмурились, а веки казались налитыми свинцом.
— Ну... э-э... Никита... зачем так шуметь... — пробормотал он. — Главное — это... э-э... стабильность. Исторический процесс... э-э... пошёл по неверному руслу.
Михаил Сергеевич Горбачёв, испуганно прячась за спину Сталина от летящих снизу отзвуков взрывов, суетливо перебирал пальцами:
— Товарищи, ну подождите! Мы же должны прийти к консенсусу! Вы же разрушаете саму ткань... э-э... гласности!
Из темноты водосточной трубы, пошатываясь и волоча за собой тяжёлый ледоруб, вышел Лев Троцкий. Его пенсне было разбито, а на кожаной тужурке блестели капли февральской изморози.
— Сталин опять считает батальоны, а Горбачёв лепечет о консенсусе! — выплюнул Троцкий с сухим, чахоточным смешком. — Но здесь бьётся пульс перманентной катастрофы, пожар народного гнева, стирающий границы гнилых империй и кукольных государства! Эта стена упадёт, и волна покатится дальше — на восток, на юг, сжигая твою, Коба, бюрократическую империю дотла!

Акт II. Штаб блуждающих надежд

А в самом сердце площади, в мрачном, заставленном коробками с медикаментами, коктейлями Молотова и мешками с песком Доме профсоюзов, которому история уже отсчитывала последние часы перед страшным пожаром, бурлил штаб оппозиции. Здесь пахло сыростью, дешёвым чаем и парализующим страхом.
Арсений Яценюк, бледный, в строгих очках, судорожно поправлял воротник:
— Коллеги, если завтра штурм — то это пуля в лоб, значит, пуля в лоб! Но зато честно! Мы обязаны додавить этот меморандум!
Рядом с ним, возвышаясь над столом как монумент, стоял Виталий Кличко. Он хмурился, его мысли с трудом пробивали дорогу сквозь тяжёлую геополитическую реальность:
— Сегодня не все могут смотреть в завтрашний день... Вернее, смотреть могут не только лишь все, мало кто может это делать. Чтобы вода стала тёплой, её нужно подогреть. Мы стоим здесь ради будущего, которое наступит потом.
Прямо сквозь них, вальяжно поправляя дорогие часы, прохаживался Леонид Данилович Кучма:
— Э-эх, хлопцы, ну что вы натворили... — тихо, качая головой, пробормотал он. — Я же вам писал: «Украина — не Россия». Но это же не значит, что нужно хату поджигать. Труба ведь идёт, транзит работает... А вы… вы всё поломали.
В этот момент в штабном коридоре, расталкивая охрану, появились Юлия Тимошенко и Александр Турчинов, кативший за ней инвалидное кресло. Драматически заламывая руки, Юлия, с отточенным на уроках сценического мастерства изяществом, бросилась к собравшимся лидерам:
— Мои дорогие... мои родные! — проникающим в самую душу, удивительно громким шёпотом, с лёгкой тюремной хрипотцой в нижнем регистре, заговорила она. — Каждую минуту я думала о вас! Не верьте никому, кроме тех, кто стоял с вами с самого начала!
— Ю-Юля-а! — истошно заорал Яценюк, как никогда похожий в эту минуту на зловещего кролика. — Юля! Ах… х… е… — Яценюк замер на полуслове.
В эту секунду прямо перед Яценюком, между инвалидным креслом Тимошенко и плечом Турчинова, воздух на мгновение раскололся с сухим хрустом переворачиваемого кадра. Из ниоткуда проступил безупречный силуэт мужчины в смокинге с бокалом мартини, в который сверху плескалась талая киевская изморозь. Мужчина холодно прищурился, посмотрел на дорогие часы Кучмы, кивнул и шевельнул губами: «Бонд, Джеймс Бонд… Слишком медленный транзит, джентльмены...», резко крутанул секундную стрелку пальцем вперёд — и мгновенно растворился, оставив после себя лишь резкий запах дорогого одеколона и пороховой гари. Время прыгнуло вперёд.
За плечами Яценюка, тяжело дыша, материализовался Пётр Порошенко в дорогом, но слегка помятом костюме. Его голос закучерявился, загремел звонко и уверенно:
— Мы остановим эту руину! Наша цель — это европейский выбор! Армия, мова, вира! И никто в Москве не укажет нам, как жить!

Акт III. В тени старого Лондона

А прямо у кромки Майдана, возле палатки с надписью «За вильну Украину», на импровизированную трибуну из деревянных поддонов ворвался Владимир Вольфович Жириновский. Его лицо было багровым от ярости, пальцы хищно скрючены, а полы чёрного пальто развевались, словно крылья потревоженного стервятника. Он бешено жестикулировал, едва не сбивая микрофоны:
— Подонки! Мерзавцы! — орал Жириновский, срываясь на ультразвук и брызжа слюной в ошалевшую толпу. — Кому вы поверили?! Да они вас используют как пушечное мясо! Эти ваши Яценюки, Клички — они же вас сдадут с потрохами! Вы будете у них туалеты мыть в Варшаве и клубнику собирать под Берлином за гроши! Нищие, голодные, безработные! Через десять лет от вашей Украины вообще ничего не останется! Юг и Восток вернутся домой, в Россию, Крым уплывёт навсегда, а вы останетесь в своём разворованном Киеве с пустыми кастрюлями на головах и кружевными трусами в кармане! Исторический нокаут вам будет! Попомните моё слово, попомните! Расстрелять мало этих кукловодов!
Толпа взревела, заглушая его яростный спич: «Мы пэрэможэмо, мы пэрэможэмо! Банду гэть!» Но Жириновский лишь победно швырнул в толпу пачку брошюр ЛДПР и растворился в резиновой гари.
Высоко над всей этой закопчённой, бредящей достоинством и петардами площадью, в туманном небе, словно на гравюре девятнадцатого века, проступал силуэт огромного викторианского кресла. В нём сидела старая королева Виктория, закутанная в траурные кружева.
— Какая провинциальная, дикая суета... — холодно проронила королева сквозь тени веков. — Эти туземцы на окраинах так забавно подражают нашим манерам. Они думают, что бунтуют ради прав человека. Какая нелепость. Нам просто нужен этот пролив, чтобы навсегда запереть в их вечных льдах северных варваров. Георг, вы выдали им печенье?
Прямо под креслом королевы, на невидимых нитях над Майданом, раскачивался пожилой мужчина в безупречном костюме — Джордж Сорос. Он методично перебирал пальцами пачки открытых грантов, словно чётки.
— Ваше Величество, всё идёт строго по смете, — мягко, с лёгким венгерским акцентом отозвался Сорос. — Открытое общество требует открытых переломов. Хаос — лучший инструмент для оптимизации активов.

Акт IV. Шарф Айседоры, демон сидящий

У поваленной баррикады, где пахло бензином и гарью, сидел на корточках странный демон. Это был Борис Березовский — беглый олигарх, чей земной путь так странно закончился в ванной комнате в Аскоте. Он находился вне времени и пространства, одновременно переживая все свои воплощения. Он суетливо пытался разжечь костёр из пачки старых акций ОРТ, но бумага была влажной от киевского тумана и лишь удушливо дымила.
— Не то... всё не то! — бормотал Березовский, оглядываясь по сторонам дикими, воспалёнными глазами достоевского грешника. — Я ведь сам всё это придумал! Это же моя схема! Стравить Кремль с Киевом, устроить управляемый взрыв! А в итоге — шарф... сухой английский замок и вечная пустота. Эти люди на площади... они думают, что выбирают свободу, а на самом деле они выбирают тот самый шарф, который я уже примерил.
— Не хотите ли чаю? — раздался тихий голос Кати над самым ухом Березовского. — Он ещё тёплый. А то сыро вокруг, простудитесь... Шарф вот у вас шёлковый, совсем не по сезону…
Березовский вздрогнул, медленно повернул голову и посмотрел на девушку безумным, растерянным взглядом. В его глазах на мгновение отразился весь ужас лондонского одиночества. Он протянул дрожащую руку к надтреснутой крышке термоса:
— Чай?.. Мне никто давно не предлагал чаю, деточка... Все только просили денег или крови.
Но прикоснуться к термосу он так и не успел.
В этот самый миг со стороны Институтской донёсся оглушительный, яростный рёв сотен глоток. Протестующая толпа, подгоняемая взрывами светошумовых гранат и свистом брусчатки, монолитной, неуправляемой живой стеной двинулась прямо в их сторону. Вспыхнули новые факелы. Человеческий океан забурлил, и нахлынувшая волна в строительных касках и камуфляже сбила Катю с ног, увлекая за собой.
Со стороны гостиницы «Украина» послышались одинокие выстрелы и тут же растворились в какофонии монотонного боя «барабанов майдана», свиста петард, лозунгов, звона падающих касок и кастрюль, топота ног, визга и рвавшихся сквозь колышущиеся массы к цинковому небесному своду аккордов украинского гимна.
Из тумана выросли чьи-то щиты, чьи-то грубые руки подхватили девушку, оттесняя назад. В этой давке и неразберихе, среди летящего пепла и криков, призрак олигарха мгновенно растворился, навсегда разделённый с ней глухой стеной яростной, ослепшей толпы. Термос выскользнул из Катиных рук, а шёлковый шарф Березовского улетел в грязную лужу. Затоптанный сотнями тяжёлых армейских ботинок, он вплетался в ткань площади как грустный и бесполезный акцент.
Берегиня, вознесённая над серой жижей и жовто-блакытным, с вкраплениями красно-чёрной волны, морем Майдана, возвеличенная на белой мраморной стеле Победы, качнулась, но в этот раз удержалась на пьедестале, широко взмахнув руками-крыльями, опираясь на малиновые трассы перистых облаков и восходящие потоки резинового чада. Чёрный Архистратиг воспарил над безумством, копошившимся на брусчатке потерянного города.
«Бонд, Джеймс Бонд», — пропело сине-жёлтое пианино, украшенное цветами. — «Ще не вмэрла…»

Акт V. Имперский лед и туман дипломатий

А на другом конце геополитической оси, за глухими стенами зимнего Кремля, Владимир Владимирович Путин медленно перелистывал тома исторических справок. Его лицо было бледным, сосредоточенным:
— Наши коллеги на Западе перешли все красные линии, — тихо, с долгой паузой произнёс Путин, чуть сузив глаза.
В углу кабинета, прямо между тяжёлыми портьерами и напольными часами, на долю секунды полыхнуло зеркальным блеском. Человек в смокинге, бесшумно перешагнув через невидимую границу, прошёл вдоль книжного шкафа. В руке он сжимал серебряный портсигар с гравировкой «MI6». Не глядя в сторону президента, он положил на край полированного стола обгоревшую до половины банку сгущёнки, щёлкнул пальцами, принудительно заставляя стрелки кремлёвских курантов сделать бешеный оборот назад, — и исчез вспышкой магния. Путин даже не поднял головы, лишь его пальцы сильнее прижали край исторической карты…
— Если присяга для киевских властей больше ничего не значит, — продолжил он, будто прерванный секундной темнотою, — если закон растоптан, мы будем вынуждены действовать, исходя из наших национальных интересов. Крым всегда был русским. Мы своих не бросаем.
Из глубины европейского тумана, стуча каблуками по паркету, к нему навстречу шла Ангела Меркель. Франк-Вальтер Штайнмайер покорно нёс за ней чернильницу.
— Владимир, вы должны остановиться, — устало говорила Меркель. — Давайте подпишем этот меморандум. Мы дадим им туман, Владимир. Много качественного, дипломатического тумана, за которым никто не увидит реальных контуров катастрофы.

Перед эпилогом. Точка невозврата

Туман сгустился до плотности сырого сукна. Из окон Дома профсоюзов вырвался первый, ещё робкий, но уже торжествующий язычок чёрного пламени. Полыхнуло. Толпа ахнула, качнулась назад, и в этой секундной, мёртвой тишине, разделившей мир на «до» и «после», Катя вдруг рванулась вперёд — мимо горящих скатов, прямо к серой шеренге щитов.
— Алёшка! — закричала она, и голос её, чистый, тонкий, сорвался на девчоночий плач. — Алёшка, брось ты этот щит! Слышишь? Домой надо, в Луганск, к маме! Горит же всё, Алёшенька! Горит… всё горит…
Алёша услышал. Этот крик пробил гул толпы, треск огня и ледяной панцирь его собственного оцепенения. Он сделал шаг вперёд, нарушая идеальный, мёртвый строй. Его щит качнулся. Он приподнял запотевшее забрало шлема, и Катя увидела его глаза — круглые, серые, полные смертной, нечеловеческой тоски.
Между ними оставалось всего три метра — три метра грязной, битой брусчатки, залитой бензином. Алёшка протянул руку в истёртой перчатке. Катя сделала шаг, протягивая подобранный в суматохе, чудом уцелевший термос, словно он мог спасти их от наступающей тьмы.
Но в этот миг между ними, прямо в эту щель между мирами, упала тяжёлая тень.

Эпилог. На Стиксе

Из-за баррикады, где стояли измотанные, преданные своим командованием мужики из «Беркута», спиной вперёд, пружинистым шагом Челентано, виляя узкими бёдрами, сквозь звёзды фейерверков и ритмичный металлический бой квазибарабанов — бочек из-под ГСМ, вышел, точнее, выскользнул и прошелестел сквозь удушье и тени Джеймс Бонд. На его плечах поверх смокинга была накинута тяжёлая шинель советского образца, а в руках он держал обгоревший утюг и ту самую банку сгущённого молока, что мгновением ранее материализовалась в Кремле.
Бонд прошёл прямо между замершими Алёшкой и Катенькой, даже не взглянув на них, — для него они были лишь декорацией, массовкой на полях великой империи. Он подошёл к замёрзшему сержанту, взглянул на его закопчённый шлем, затем посмотрел вверх — туда, где на крыше Дома с химерами Ленин всё ещё спорил со Сталиным, а Хрущёв грозил кулаком королеве Виктории.
Агент 007 вздохнул и негромко сказал:
— Присяга — штука хорошая, сержант. Но когда у Мессии ломаются часы, рыба начинает плыть задом наперёд по реке Стиксу. Запишите в рапорт: Дом профсоюзов уже горит, туман над Киевом продан Соросу за тридцать серебряных грантов, а Кличко завтра так и не сможет посмотреть в сегодняшний день.
Бонд аккуратно поставил утюг на брусчатку, сделал безупречное сальто назад и растворился в чёрном дыму.
А туман продолжал падать, укрывая и вождей на крыше, и демиургов в небе, и двух маленьких людей у подножия баррикады, которые так и остались стоять друг напротив друга, разделённые треснувшим основанием государства. Рука Алёши медленно опустилась на холодный металл щита. Катя прижала к груди остывший термос. Историческая тьма окончательно вступила в свои права.
Где-то в небесах тихо щёлкнули чётки Сороса. Эхо Майдана ещё хранило безумный, наивный лозунг этой зимы: «Я девочка, я не хочу в Таможенный союз, я хочу кружевные трусики и в ЕС!»  Сделка века состоялась, в скале нерушимой дружбы был прорублен пролив, тонкая трешинка, расширяемая водами Стикса, варвар заперт, активы оптимизированы, а на оборотной стороне грантового соглашения мелким шрифтом ультромариновая оговорка: «Кружевные трусики  возврату и обмену не подлежат».