Пепельница

В. Г. Короленко вспоминал, как Чехов однажды сказал ему: «Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы? Вот,— он оглянул стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещь,— это оказалась пепельница,— поставил её передо мною и сказал: Хотите,— завтра будет рассказ… Заглавие „Пепельница“». И глаза его засветились весельем. Казалось, над пепельницей начинают уже роиться какие-то неопределённые образы, положения, приключения, ещё не нашедшие своих форм, но уже с готовым юмористическим настроением.


Стол, пепельница, лист бумаги —
и всё куда-то отошло...
Надежда скупо в мерном шаге
ушла сквозь мутное стекло.
И снова хочется напиться,
как из-под крана в две руки,
коснуться клавиш, вереницей
звучать в мелодике...
                Стихи —

пускай хоть дрянь и без изыска,
без устремления в "потом"...
Надежда — это та же пытка:
мой приговор, мой столб с костром.
Из-под руки как туз слетает —
плохой у шулера фасон...
Надежда также умирает,
как мухи дохнут под окном.

К чему... привязанности нити?
К чему о вечном говорить,
когда вселенскому наитью
не телом — прахом лишь служить?
Всё остальное — взвесь, туманы!
Слетает пыль с ресницы глаз.
И если Бог нас не узнает...
Вся наша жизнь — сплошной мираж.

А если так... то уж навечно
уйти — терзанье не с руки!
Всё так обрыдло бесконечно...
Но как же хочется дойти
до той черты предвествований,
не расточаясь на труху,
и хоть оставить бы названье...
Но даже это не могу!

Любое имя канет в вечность,—
всё дело просто в сроке дат:
кому даётся бесконечность —
кто не берёт других наград.
Тебе, поэт, даётся много,
и ты за строчками спешишь.
Пройдёт овеяно эпоха,
забвенья ты не избежишь.

Как обтирая нитью рифмы,
стареет девственность стиха.
Ещё остались дух и мысли...
Их обойдут — наверняка!
Другими формами сознанья
взревёт вселенский метроном.
Лишь пустота, её молчанье...
Вот — бесконечности закон!