Статья

Повесть

1. Застой
Семидесятые года –
Вот время нашего сюжета,
Года застойного расцвета
И безмятежного труда.
Тогда казалось, навсегда
В глухом безвремья благоденстве,
Вне исторического действа
И впредь потянутся года.
И впредь, звёзд с неба не хватая,
Мы будем с кущ земного рая
О днях минувших вспоминать,
Чему уж больше не бывать:
Походы, смуты и сраженья,
Умов мятежные броженья,
Призывы яростных вождей
И брань враждующих идей,
Что в те года под спудом тлели
И объявить себя не смели,
Бранясь в журнальной глубине,
Почти невидимы стране.

Итак, застой. Десятилетья,
Вчера бежавши опрометью,
Застыли, и на глади вод
Был опрокинут небосвод
В своём бескрайнем зазеркалье
Неискаженной в волнах далью.
И, сбросив серых туч вуаль,
В раздумьях смотрит даль на даль…

Но съездом брошенное семя
Растёт внутри. Проходит время
И, как беззвучный благовест,
Разлился в воздухе протест
Негласным нравственным законом.
Вот он в аллюзиях Ленкома,
Он на Таганке - цель и суть,
В кино, в искусстве он ввернуть
Ловчится каверзные фиги
С неверьем злым попа-расстриги.
И указаньям поперёк
В ДК звучит запретный рок.
Везде видны протеста уши,
А те в ответ «Свободу» глушат,
И, шамкая беззубым ртом,
Талдычат вяло о своём.

Протест – ах как же Ты был сладок!
Тебе я оду пропою!
С Тобой в убогом том раю
Мы были больше на порядок.
С Тобою знали мы ответ
На всё, и все мильоны лет
Вселенной шли чрез катаклизмы
К Твоей лишь фиге коммунизму.
Во всём с Тобою заодно
Искали мы двойное дно.
Тебя с усмешкой иль намёком
Ввернёшь в беседу ненароком
Без лишних мыслей и затей,
Слывёшь уж умным средь друзей.
Ты был глубок и компетентен,
Остёр умом, интеллигентен.
И «посвященных» длинный ряд
Вступал в негласный Твой отряд.
 
Приятно было вечерком
С портвейном, плавленым сырком,
С лососем в банке и салатом
Иль из набора сервелатом
Смотреть, как диктор в «Новостях»
О наших планах, их страстях
С оптимистическим задором
Вещает, глядя чистым взором.
И всё чин-чином, без тревог.
Жуй, парень, плавленый сырок,
Портвейн глотая из стакана
И кукиш выставив экрану.
Ведь ты-то парень не дурак,
Уж ты-то знаешь – всё не так,
И улыбаешься невольно,
Самим собой вполне довольный.
К «застою» как ни относись,
Приятно было, согласись.
А что потом? - всё трупы, трупы,
И ты растерянно и тупо
На девяностых «карнавал»
Смотрел, но не протестовал.


2. Арсений
Нам описать пора героя,
Арсений был высок и строен,
И кудри русые назад
Зачёсывал. Глаз серых взгляд
Был на лице продолговатом
Задумчивым, холодноватым.
Губ тонких нити, нос прямой,
И в общем был хорош собой, 
Но людям, мало с ним знакомым,
Казался гордым и суровым.
Хоть специально никогда
Он не давал себе труда
Уверить в мнении обратном,
О нём в суждении превратном
Разубеждались, в нём узнав
Хоть скрытный, но незлобный нрав.
Иные, сшедшись с ним короче,
К нему привязывались очень.
Привязан был и он порой,
Но больше занят всё ж собой.

Арсений поздний был ребёнок,
Уж было родичам под сорок,
Когда явился он на свет,
И на двенадцать с лишним лет
Он был моложе брата Коли.
Тот был единственным дотоле;
Тревожились отец и мать:
А ну как станет ревновать
Он к сыну младшему пристрастно?
Но беспокоились напрасно,
Нет, Николай не ревновал,
С Арсеном маленьким гулял,
Коляску детскую на даче
Качал, когда малой заплачет.

Когда семнадцать было Коле,
Он отучился в средней школе
И поступил в престижный ВУЗ
(И осуждать я не берусь,
Уж если как-то тем обязан
Был Николай отцовским связям).

Но вот в семье как раз тогда
Случилась страшная беда:
Отметив Колину удачу
С друзьями родичи на даче,
Собрались ехать на курорт,
И по пути в аэропорт,
Где ждал их рейс на Симферополь,
Попали в автокатастрофу
(На повороте вдруг возник
Тот злополучный грузовик).
И вот уж новый сбор назначен
Всё тех же лиц на той же даче,
Приборы те же на столах
Теперь уж на похоронах.

Остались мальчики одни
Настали бедственные дни.
С бедою тяжесть дел большая
Легла на плечи Николая,
Отныне брату заменять
Ему пришлось отца и мать.
Остались, к счастью, по наследству
На жизнь достаточные средства
По меркам скромным тех времён.
И вот в деревню едет он,
Домой привозит из деревни
К ним для опеки повседневной
За братом малым мать отца,
Собрав со старого крыльца
Старушки скарб в машину древний.
Она всю жизнь жила в деревне.
Чужим ей был московский дом,
Но стали жить они втроём.


Года невидимо бегут,
Закончил Коля институт,
Заботой будущего тестя
Устроен был в хорошем месте.
Подрос Арсений, в тот момент
Ему уж было десять лет.
Опека бабушки немного
Была ворчливой, но не строгой.
Однажды вдруг занемогла
Слегла и вскоре умерла.
И, пережив с Арсеном горе,
Брат Николай женился вскоре
С тех пор их жизнь пошла другой,
Благополучной колеёй.


3. КПСС
Давно прошёл октябрьский пленум,
А жизнь без зримой перемены
Текла, лишь чуть замедлив ход.
И вот приветствует народ
Уж новый лидер с мавзолея
На всенародном юбилее.
Он был не низок, не высок
Не слишком мягок, не жесток,
Не одарён и не бездарен,
Не злокознён, не светозарен.
Но обыватель вспоминал:
«Жил сам и жить другим давал.
Был лучше, чтоб ни говорили
Тех, кто потом страну кроили» -
Так вспоминали. А пока
Над ним подтрунивать слегка
Неисправимой было модой,
Да злобы не было в народе -
Не тот кредит, не та боязнь,
Скорей лукавая приязнь
К незлому барину над нами,
Что украшал себя звездАми,
«Чудит Ильич». 
                «Да пусть себе.
Ведь это он не по злобЕ».

Бегут размеренные годы,
Менялись вкусы, стили, моды,
Незыблемой, как свод небес,
Была одна КПСС.
Властолюбивая старушка
Держала «ушки на макушке»
И заставляла всех вокруг
Ей услаждать хвалами слух.
И все привычно восхваляли,
Уродств ее не замечали,
И восторгались как один
Красой припудренных морщин.
А за спиной за лжи издержку
Почти не прятали насмешку.
Иной подмигивал, смеясь,
Приличьем не обременясь.
Да про себя старуха знала,
Что лицемерны мадригалы,
Но лесть сладка, и если льстят,
Так уж по крайней мере чтят.


4. Арсений (продолжение)
Ни в школе, ни студентом в ВУЗе
(Весьма прославленном в Союзе)
Арсен отличий не достиг
И не был первый ученик.
И прежде сессий в книжной пыли
Не надрывался от усилий.
Был не ленив и не ретив,
Слегка рассеян, но сметлив,
Без описаний околичных –
Арсений был студент типичный.
От скуки молодости он
Был развлеченьем ограждён:
И кутежи, и вечеринки,
И закордонные пластинки
(Достать их стоило труда,
Но выбор был большой тогда),
Крутого чтива покет-буки,
Оберегало всё от скуки.
И всё «оттуда». Благодать -
О сладком Западе мечтать,
Когда в убогом культпросвете
Он так заманчив и запретен!
А нынче? Всё наоборот:
В раскрытый настежь створ ворот
Текут форматные поделки,
Попса, страшилки, перестрелки
И надувной ажиотаж
Для «Гарри Поттера» продаж.
 

5. Газета.
Года студенческие спешно
Прошли. Арсений наш успешный
Попал в редакцию одной
Газеты очень недурной,
В те времена весьма известной,
Что продавалась повсеместно.
В киосках. Всё, как он желал.
С большим волненьем ожидал
Арсен в газете той известной
Работы яркой, интересной.
Газетный ж оказался труд
Куда скучней, чем институт.
Текли редакторские будни
Невыносимо уж с полудня
Однообразной чередой,
Приход, обед и в шесть отбой.
Да тексты все скудны и мАлы,
Их называли «матерьялы».
Сидит, вычитывает он,
Работой скучной удручён,
В окошко смотрит то и дело:
На подоконник птица села,
Внизу – детей игравших крик,
И пса выгуливал старик…


Шло время, офисные стены
Привычней стали для Арсена
И, «гедониста» взяв в узду,
К систематичному труду
Его вседневно приучали.
И посерьёзней поручали
Порою тексты. Как игрой,
Стал увлекаться наш герой,
Входил во вкус, да так старался,
Что на работе оставался -
И сокращал, и добавлял,
И с удивленьем замечал
В себе, дотоль к труду не злому,
Тот интерес к работе с словом,
Когда, послушная руке,
Строка ведёт к другой строке
Чредой редакторской задачи,
И текст читается иначе,
Короче, проще и ясней.
И напечатанных статей
С его редакцией в газете
Хранил он вырезки в пакете.
Их перечитывал пока
Ещё с довольством новичка.
Так, вопреки всесильной лени,
Судьба к занятью и уменью
Нас постепенно подведёт,
О нём уж зная наперёд.
 
И вот прошло почти полгода,
Как поступил он на работу.
В неё всецело уходил.
Знакомств ни с кем не заводил.
Считался букой в коллективе,
Хотя средь женщин слыл «красивым».
Но обратившись пару раз,
И встретив холод серых глаз,
Они с досадой иль смущеньем,
Не набивались на общенье.   


6. Валентин и Елена.
Его коллега, Валентин,
Толстяк лет двадцати пяти,
Глаза, как щёлки, под очками
И, в целом, с мелкими чертами
На круглом и большом лице,
В немногословном «гордеце»
И в подозрительном старанье
С враждой усматривал желанье,
Служебную являя прыть,
Скорей начальству угодить.

Он с слабым зреньем был рождён,
От службы был освобождён.
И на вечернем факультете
Учась, работал в той газете.
И в ней, пока ещё студент,
Он был курьер и референт.
А после университета
Он стал редактором, хоть это
Давно постиг уж ремесло:
Под стать заточено стило,
И без затей, и без огрехов
Он щёлкал тексты, как орехи.
Каков бы ни был «матерьял»,
Он наготове уж держал
Набор в редакторском кармане
Расхожих словосочетаний,
Чтобы любой «упрямый факт»
Послушно встраивался в такт
Одним и тем неприхотливым
И непременным лейтмотивам:
У нас – решенья съезда в жизнь,
У них – чему-то положить
Хотят трудящиеся гневно
Конец в сюжетах повседневных.
Опричь – грамматика одна,
Названья, даты, имена,
Когда не лень – черкни, добавь,
Короче, стиль слегка подправь,
И выпускающий читает
И матерьялы выпускает.
Редактора бегут в буфет,
Пока там очереди нет.

При всём при этом наш толстяк
Был добродушный весельчак,
И говорлив, и социален,
Чуть простодушен, чуть нахален,
И возбуждал то тут, то там
Смех легкомысленный у дам.
Повсюду голос звонкий слышен,
Вот он вошёл, вот снова вышел,
По телефону говорит,
И босс с досадою журит
Уже большого непоседу.
Тот только вышел, он беседу
Вновь оживлённую ведёт,
Всех отвлекает от работ,
И веселит, и забавляет,
И взгляды в сторону бросает
Из-под очков, где, склонена
Над матерьялом у окна,
В костюме модном из кримплена
Черноволосая Елена.
Лицо подпёрши кулачком,
Сидит за письменным столом.
И отчего, гадать не надо,
Наш Валентин бросает взгляды,
Сказать, лукавством не греша -
Она и вправду хороша:
Стройна и ростом высока
(Нога не знала каблука),
Черны, как шёлк ее волос,
Глаза большие; то вопрос
Застынет в них, а то улыбка
В них зацветёт, как маргаритка.
И кожу бледную слегка
Живят румяна на щеках.
Был привлекательным и броским
Контраст меж кожи бледным лоском
И чернотой волос и глаз.
Но оживлённый взор подчас
Её погаснет то ль с упрёком,
То ли в сомнении глубоком,
То ли в смирении мольбы
Не впасть в немилость у судьбы.
Как будто некий опыт горький
Прикрыл души ранимой створки.
Но вот проходит полчаса,
И оживляются глаза,
И собеседнику готовы,
Как угольки, зажечься снова.
И вновь открыта и мила,
Чуть-чуть игрива, весела,
И не узнаем мы, похоже,
Какой же червь ей душу гложет:
Иль непогода за окном
Наводит грусть, иль дело в том,
Что как она ни молодится,
А всё же ей уже под тридцать?
И не глупа, и не дурна.
Года бегут, а всё одна.


7. Начальство.
Открылась дверь из коридора
И сразу смолкли разговоры.
Босс дверь придерживал рукой
И пропускал перед собой
Внутрь респектабельную даму.
Поверх присутствующих прямо
Её сверкнул куда-то взгляд.
Садятся в кресла, говорят,
Течёт неспешная беседа
И о летучке у главреда,
И о ближайших номерах,
О том, что выкинул на днях
В «Литературке» их знакомый,
О том, что было на парткоме,
Качают головы: «Видать,
Уж поворачивают вспять».

Мадам сидит, нога на ногу,
То в чашку с кофе смотрит строго,
То улыбается слегка,
Концы нашейного платка
Рукой небрежно поправляя,
И фразы редкие вставляя
В речь собеседника. А тот
Уж входит в раж, его несёт.
Глаза горят, рукою машет,
И галстук вправо-влево пляшет
Иль нависает над столом
К столу под правильным углом.
А дама кофе попивает
И одобрительно кивает.
Звонок: «Какая полоса?...
Перезвоню чрез полчаса».


8. Прикол.
Пока те заняты беседой,
За дело взялся непоседа,
На стуле офисном вертясь,
К сидевшим сзади обратясь
Девицам, что-то им вещает.
А те с улыбкой ожидают
Услышать байку, анекдот
От толстяка опять, а тот,
На босса быстро оглянувшись,
К девицам снова повернувшись,
На них уставил резвый взгляд,
Лукаво щёлочки горят
Из-под очков, и грузной тушей
Склонясь, им шепчет что-то в уши.
И то укажет им тайком
На даму важную кивком,
То глянет в сторону Арсена,
Который статуей Родена,
Листая справочник, сидит,
Над темой новою корпит.
И Валю слушали девицы
С недоумением на лицах,
Он их спросил: «Как вам прикол?», -
А те: «Да ты с ума сошёл!» -
На даму глянули сторожко
И дружно прыснули в ладошки. 
А Валя снова посмотрел
Туда, где наш Арсен сидел.


9. Небожители.
Та респектабельная дама
Была тогда известным самым
В газете мастером пера.
Её «подвалы» в номерах
Служили юным образцами,
Слыли бесспорными венцами
Публицистических искусств.
Как слог насыщен был и густ!
Всегда какое знанье темы!
И понимание проблемы!
И силой творческих удач
Увязка с комплексом задач,
Стоящих остро, злободневно.
И звали Марья Алексевна
Её; она - лауреат
Престижных премий и наград.
Она давала мастер-классы
И с генералом от Парнаса
Водила дружбу. Тот Поэт
Горел душою с юных лет
(Как и положено поэту).
В лучах сценического света
Он бичевал, он воспевал,
Он призывал и завывал.
Боролся с космополитизмом,
Потом с наследьем сталинизма,
Еще поздней – пел грусть берёз,
Туман над речкой, свежесть рос.
То умилялся чистым ладом
Патриархального уклада,
То славил стройку новой ГЭС
И покорение небес.
Поэт всегда был актуален,
Был в меру дерзок и лоялен,
И, как набат, как майский гром,
Гремел, гремел о том, о сём.
Был для Поэта, прямо скажем,
Вопрос «о чём?» - не так уж важен,
Взжигал он тлевшие сердца
Напором хлёсткого словца.
И кто его за то осудит?
Ужели помнить будут люди,
О чём он прежде пел? Да нет,
Быть должен в поиске поэт.


С утра на лестничных площадках
Беседы шли своим порядком:
Там обсуждают матерьял,
Там -  разразившийся скандал,
Тут – о любовной катастрофе
Иль о вчерашнем матче с профи,
Там травят байки, и кругом
Табачный дым стоит столбом.

Но вот у входа из авто
Выходит в кожаном пальто
Поэт; закрывши дверцу «Волги».
Вошёл, и смолкли перетолки
Тотчас на первом этаже.
Через мгновение уже
Несётся вести эстафета
От гардероба до буфета,
Стрелой пронзает этажи.
И матерьялы отложив,
Прервав дела и разговоры,
Уж высыпает в коридоры
Сонм любопытных, чтоб успеть
Живьем Поэта лицезреть.
Не то чтоб все его читали,
Но имя часто повторяли
В запале творческих бесед.
К тому ж нечасто сам Поэт
Мелькал в масс-медиа советской:
Так, на ТВ в тусовке светской
Иль на обложке «Огонька»
Глядящим вдаль на облака.
Мелькнув, на дачах подмосковных
Или в поездках забугорных
Исчезнет вновь на пару лет
Для новых творческих побед.
 
Итак, с пролёта на пролёт
Поэт по лестнице идёт.
На нем  лучи пытливых взоров
Пересеклись из коридоров.
Недвижен взгляд, чуть утомлён,
Куда-то смутно устремлён,
Пытливых глаз не замечает
И мерной поступью шагает
Наверх; расстёгнуто пальто,
Под ним костюмчик, как влитой,
Широкий галстук и жилетка,
На голове из замша кепка,
В руке цветы. Ещё пролёт,
Вторая слева дверь, и вот -
Его радушно и душевно
Встречает Марья Алексевна.

Вошел с улыбкою Поэт
В её отдельный кабинет.
Подругу давнюю целует,
Цветы подруге презентует
И из кармана достаёт
Коробку, ей передаёт.
Она коробку открывает
И восхищенья не скрывает,
И нежный светится укор
В её глазах, и разговор
Течёт легко, непринуждённо,
Проникновенно, увлечённо.
В полуоткрытый створ дверной
Пытливый взор очередной,
Скользнув украдкой, замечает
То, как она ему вещает:
Летит к нему её тирад
Нетерпеливый водопад.
Поэт глаза потупил долу
И доверительному слову
Внимает. Взор другой скользит
И видит: он ей говорит.
Она вся – слух и пониманье,
Его тревоги, упованья –
Всё пропускает чрез себя,
Конец платочка теребя.
Простолюдины с пиететом
Проходят мимо кабинета,
Где свой неведомый обряд
Два небожителя вершат.


10. Летучка.
На производственной летучке
Давал инструкции и взбучки
Главред, смотря из-под очков
Жрецом языческих богов.
И в строгом духе ритуала
Сперва союзных распекал он
За «стиль небрежный, мелкость тем,
К решенью жизненных проблем
Подход формальный и негибкий»,
За штампы, ляпы и ошибки.
И повышал он грозно тон,
Метал он молнии и гром,
И все попытки оправданья
Он пресекал с негодованьем.
Он говорил про свежий взгляд,
Про всесторонний тем охват,
Про поиск, творчество, дерзанье
И в то же время пониманье,
Что, освещая жизнь страны,
Все быть ответственны должны,
И чуждым веяньям в угоду
Не отрываться от народа,
Нацелив факт и аргумент
На политический момент.
«Нужна нам вера в человека,
Чужда нам мелкая опека,
Но только с верного пути
Мы не дадим себя свести.
Нам указал последний пленум
На отклонения и крены.
Пора ударить по рукам
Тем, кто на мельницу врагам
Льёт воду с чуждым пессимизмом
И злопыхательским цинизмом!
Со вкусовщиной, так сказать,
Пора, товарищи, кончать».
 
Главред на время замолкает,
Очки снимает, протирает,
Сердито дернулись усы,
И бьют настенные часы,
Как будто к значимости вящей
Исхода речи, в корень зрящей.
Главред в молчаньи размышлял:
«Так, этим вроде все сказал».
Международникам же главный
Передаёт наказ державный,
Со лба платком пот утерев
И на «вертушку» посмотрев:
«К чему от вас держать в секрете,
Что обстановка на планете
Весьма, товарищи, сложна.
И быть ответственной должна
У вас позиция особо,
Теперь глядеть вам надо в оба
И намотать себе на ус,
Как проводить наш внешний курс.
Для верной ориентировки
Даю прямые установки:
Вот этих – не критиковать,
Тех – поддержать, тех – приласкать,
Тех пожурить, но не обидно:
«Мол, что ж вы, братцы, как не стыдно!»
О тех покамест помолчать –
Они хоть «братья», а ворчат;
А тем, звездатым-полосатым,
И их приспешникам по НАТО
(«Столпы свободы», иху мать!)
И впредь по полной выдавать!
Хотя у нас теперь разрядка,
Но жизнь идёт своим порядком.
Борясь за мир, иметь в виду:
Они ж дудят в свою дуду,
Разрядка ль – нет, а скалят зубы,
Как ни крути, мы им не любы.
И мы должны на вражий вздор
Давать сознательный отпор!»

Вот на столе звонит «вертушка»,
Главред очков поправил душки
И трубку трепетно берёт,
«Да, Сан Андреич? Так?», - встаёт, -
«Да! Так! Работаем! Спасибо!» -
И на лице цветёт улыба,
И гневных волн девятый вал
Ручьём весенним зажурчал.

(Не перестану удивляться
Уменьем вмиг преображаться,
Как Гудвин в лиц контрастный ряд,
Из Монстра в Деву - и назад.
Нет, не сужу, не порицаю,
Осознаю и уважаю
Чиновной службы долженство,
Все это так - но мастерство!
Но тонкий слух, которым свыше
Так восприимчиво услышан
Всегда скупой Олимпа глас!
Уж это верно не про нас.
А посему пенять не стоит,
Что чином нас не удостоят,
И, тщась в умениях иных,
Ходить нам вечно в рядовых).

Вот в тишине, нависшей тучей,
Лишь слышен тик часов тягучий.
Внимает бдительный главред.
То на вождя стенной портрет, 
То на «вертушку» взор вперяет,
Как будто строго проверяет,
На месте ль там державный герб?
А в нём колосья, млат и серп?
«Так, Сан Андреич! Понял! Ясно!
Всё указаниям согласно
Исполним. Лично прослежу
И вам немедля доложу».

Пока клал трубку и садился,
Он в облик строгий воротился,
Но сжались руки на столе,
Легла морщиной на челе
Забота. Члены заседанья
Сидят в тревожном ожиданьи:
Какая к ним слетела весть?
«На этом всё, прошу учесть
Мои слова и замечанья».
И напряженное молчанье
Пролилось гулом через край.
Раздался возглас: «Наливай!»…

Сердито кто-то оглянулся,
Ехидно кто-то ухмыльнулся;
Петрович – шутка не нова –
В своём скабрезном амплуа. 
Главред поморщился с досадой
На неуместную браваду,
И секретарше он звонит,
И строгим голосом велит
Найти и вызвать непременно
К нему Марию Алексевну.
«Зазналась баба, не под стать
Уж ей летучки посещать,
Ей всё б в президиумах чиниться,
Придётся, Маня, потрудиться».
Сердито дернулись усы,
И бьют настенные часы.

Итак, закончилась летучка,
И у дверей столпились кучкой,
Галдя, работники пера,
Как в коридоре детвора
На долгожданной перемене.
Босс Валентина и Арсена,
Пал Палыч, что-то говорит
Петровичу, а тот дымит
Кубинским едким «Партагасом»
И отвечает хриплым басом,
И жмурит мутные глаза
В дыму токсичном, как гюрза.

Пал Палыч: «Слышал указанья?
Подай им «поиск и дерзанье»,
А сами вяжут тут и там
Нас по рукам и по ногам!
Чуть отойдешь от трафарета
И налагает цензор вето,
Черкает тексты вкривь и вкось,
И вымещает главный злость.
Нет, их понять, конечно, можно,
Ведь им сегодня тоже сложно,
Их тоже сверху теребят.
Чего ж болтать про «свежий взгляд!»
Петрович внемлет и косится
На проходящую девицу,
Скользит, ценя, экспертный взгляд
От икр до бёдер – и назад.
Локтем Пал Палыча толкает
И на неё ему кивает.


11. Петрович.
Петровичу под шестьдесят,
А бесы крепко в нём сидят.
Хоть не высок, мужик он видный,
Широк в плечах, живот солидный.
Короче, хахаль хоть куда,
Картошкой нос и борода.
На нём зимой под горло свитер,
Ни дать, ни взять – норвежский шкипер,
И морда красная, как рак,
Хоть не овеяна в штормах.

Когда-то в младости цветущей
Он был надежды подающим,
С французским послан за бугор,
И там работал как спецкор
В Женеве, Берне и Париже.
И, увлекаемый престижем
И сутью творческой труда,
В те поствоенные года
Ещё был полон вдохновенья,
Честолюбивого стремленья,
И жадно брался освещать
Любые темы, и писать
Умел, поняв задачу тонко,
И содержательно и ёмко,
И новостной материал
По телефону отсылал
Всегда в Москву оперативно,
И журналистом перспективным
Слыл у начальства он. Успех
Ему сопутствовал во всех
Его делах, и стал писатель
Обозревателем и, кстати,
Среди коллег на ниве той
Едва ль не самый молодой.
 
Но годы шли, из вдохновенной
Работа стала повседневной,
И каждый раз знал наперёд,
Что от него начальство ждёт.
Он написать задумал книгу,
Но день в заботах и интригах
Сменялся новым днём, и пыл
Его со временем остыл.


12. Оттепель.
Когда в конце пятидесятых
Запоры скрипнули темниц,
И возвращались в шум столиц,
От солнца щурясь слеповато,
Еще не ведали вполне
Об изменениях в стране.
Но к вольной жизни привыкали,
От фейерверков фестиваля
Кружиться стала голова.
И позабытые слова
На память приходили снова.
Нет-нет, тут ничего такого.
Они, как тени лёгких снов
Никак незыблемых основ
Касаться и не помышляли.
На то, что нынче разрешали,
И не надеялись вчера:
Двадцатый съезд и вечера
Без страха, смелость обсуждений:
«А что сейчас сказал бы Ленин
О культе личности того,
Кто в оны дни сменил его?»

Нет-нет, тут ничего такого,
И впредь незыблемы основы,
Вот разве только «манжерок»
Да КВН, да лёгкий рок,
И разве что синкопы джаза,
Да «чёрный кот», заложник сглаза -
Дань временам, а для души
Другие песни хороши:
«Та заводская проходная»,
Тишь «подмосковных вечеров»,
И под гитары у костров,
Когда закаты догорают,
Поют романтику, поют
И «чушь прекрасную несут».

Вот Первомай. Ура стране!
За труд и подвиги в войне,
И за космические дали,
Что мы впервые покоряли.
Сказал: «Поехали!» - и сам
Умчался к звёздным небесам!
И так приятно опьяненье,
Умов невинные волненья,
И режет правду сгоряча
Герой «Заставы Ильича»,
И по щеке бьёт негодяя
Девица, гнева не скрывая,
И убегает впопыхах
За дверь в досадливых слезах…

В те времена ещё не знали,
Как жить без правды и морали
Категоричной. Но какой?
Тот, кто неспешною рукой
Чертил пути большой державы,
Установлял «мораль» и «право»
Заместо Бога, был не Бог,
Как оказалось. Где ж залог
Стези «единственной и верной»,
Ценой оплаченной безмерной?
И съездом брошенное семя
Растёт невидимо до время
На почве, вытравленной так,
Что всходы даст лишь сорный злак.

Итак, в конце пятидесятых
В отчизне дальней, чтившей свято
Отца народов всех времён,
Был культ его разоблачён.
Запела оттепель ручьями,
Пахнула шалыми ветрами,
Страшась дерзанья своего,
На попустителя сего
Она с опаскою глядела:
Мол, «ничего, что я запела,
Пахнув весною невзначай?»
А тот махнул ей, мол, - «Валяй!
Раз культу бой, так нынче можно.
Да только в меру, осторожно!
Чтоб нас в потоках талых вод
Не захлестнул водоворот,
Браня попа, не трогать веру!»
Да кто ж в России знает меру!
Послабь неверные низы -
Недалеко и до бузы;
Интеллигентам ж дай дорваться
Перед Европой красоваться
Инакомыслием. Беда!
Ведь так и рвутся без стыда
В правопечальники к Европе.
Там, снисходительно похлопав
Иных за рвение зело,
Возьмут под светлое крыло.
Других, хоть рвутся тож, а вишь ли,
Брать не спешат – лицом не вышли.
Ну ничего, их час пробьёт,
Всплывут на пене мутных вод.   

Весна весной, а, воля ваша,
И заварил Никита кашу!
Уж спохватившийся главком
Стал по трибуне кулаком
Стучать, да видно было поздно,
Не устрашал уж голос грозный.
И в пьяном воздухе весны
Разлились сладостные сны
И мысли: «Стой! Не слишком ль долго
Из чувств лишь знали чувство долга,
Мы ж тоже люди, жить хотим!» -
И стал процесс необратим.
И до чужбины из России
В сердца советских доносили
Ту мысль ветра в запретный рай...


13. Петрович (продолжение)
Сказал Петрович: «Наливай!» -
Друзьям в уютном ресторане.
Легко под винными парами
Текли слова и лился смех.
Что ж, долгих лет труда успех
Не должен ль дать душе отраду
За все труды её в награду?
Пора сюртук, теснивший грудь,
На пару петель расстегнуть.
И что-то стал идейно-чистый
Моральный облик коммуниста
Уж неприлично мешковат,
Провинциально простоват,
Смотрелся постно и угрюмо
Средь легкомысленного шума
Фиесты яркой и хмельной.
Его носителям порой
Стал ощущаться он обузой,
Как фрак потёртый и кургузый,
Как боль зубная на пиру,
Как назидательный гурУ
Или ревнивая супруга
На страже скучного досуга,
Когда вокруг огни горят,
Когда разлился пряный яд
В уютных улочках Парижа,
И Мулен Руж крылами движет,
И в опереньях ярких в ряд
Ночные бабочки стоят.

С цепи сорвался трудоголик,
Рабочий стол на бражный столик
Сменил в объятьях femmes jollies,
Затейниц в области любви.
Как сладко падать в сень порока!
Но вот недремлющее око
Отчизны чуткой тут как тут,
Спешит извлечь из грешных пут.
Недаром, зоркая, печётся
О целомудрии питомцев –
Ведь так и тянет в гиблый плен
Зов экзотических сирен
Её сынов в краю далёком!
Чуть-чуть ослабит зоркость око -
Глядь, бьются пленники страстей
В ячейках пагубных сетей!
 
Вот после бурного веселья,
В час ранний горького похмелья
Петрович вызван на ковёр
На неприятный разговор.
Свою вину он понимает,
Даёт зарок и обещает
Промашек впредь не допускать
И осознать, и прочно встать
На верный путь. Его простили,
Но строго пальцем погрозили:
«На первый раз, мол, сходит с рук
Тебе лишь в счёт былых заслуг».
И, отрезвлённый хладным душем,
Благоразумию послушен,
Дееспособен и угрюм,
Петрович взялся вновь за ум.

Как прежде шла работа споро,
Да нету прежнего задора,
Былой потерян интерес,
И, брешь нащупав, старый бес
Уж не давал ему покоя:
Картинки яркие порою
Недавних сладостных утех
Он воскрешал, вводя во грех.
Манили граций силуэты
В дожде неонового света,
И вновь Монмартра пряный дух
Дразнил к нему привыкший нюх.
Огни, журнальные обложки,
Улыбки, плечи, бюсты, ножки.
Туда, туда, где жизнь рекой
Текла, Петрович льнул с тоской! 
Недолго он сопротивлялся,
И сам не помнил, как сорвался,
И долг, и страх, и le m;tier
В хмельном оставил забытье.


От пряных амбр и празднеств каннских
В стране центральноафриканской
Жуир опальный отдыхал,
О жизни прежней не вздыхал.
И честолюбье, и стремленье,
Порыв труда и вдохновенье -
Всё было в прошлом, их уж нет!
И ссылку в чёрный континент
Воспринял он, судьбе послушный,
На удивленье равнодушно.
Оно, конечно, не Париж,
Бывает, часом загрустишь,
Да чёртов зной не знает меры,
Сидишь под кондиционером,
Из помещенья – ни ногой.
Зато пригляд здесь не такой,
Да и работы очень мало.
О чем писать? Про ритуалы,
Обычай, нравы местных рас?
О них напишешь пару раз,
А что потом? Перевороты?
Они привычны в тех широтах:
Поехал в гости президент -
А во дворце уж инсургент!
И белозубою улыбкой
Сверкает ярко парень прыткий,
Мундир! Кокарда! Все под стать!
Да только не о чем писать.

Ну а по части дел сердечных,
Опять же, не Париж, конечно,
Не тот изыск и филигран.
Но и в дщерях сухих саванн
Петрович, как знаток со стажем,
Свои находит авантажи.
(Как Карамазов-старший, он
Считал – мовешек нет средь жён).
Пусть без затей и томных вздохов,
Зато без фальши и подвохов,
Как отклик на природы зов,
Летит инстинкта вольный рев!

В горячке экваториальной
Забыл мастак пера опальный,
Какую службу нёс вдали
Он от родной своей земли,
Что он страны социализма
Служить примером светлым призван
И преимуществ образцом
Перед трудящихся лицом
Страны, оковы рабства снявшей,
Но до поры не осознавшей,
Какое счастье ей несёт
Коммунистический подход!
Так и стоят на перепутье,
Вникая в суть, куда свернуть им.
А тут Петрович-сибарит!
Его пример не вдохновит
На верный путь! На роже красной
Искать пришлось бы им напрасно
Моральный кодекс тех, кто вдаль
Стремясь, не ведая печаль,
Сооружают в мир грядущий
Коммунистические кущи!
И африканская страна
(Чему Петровича вина),
Едва успев освободиться,
Опять к буржуям устремится.
Доколь ещё отчизне впредь
Конфуз с Петровичем терпеть!
И как-то раз, когда муссоны
Нагнали туч на небосклон, и
Петрович, только в свой бокал
Налив вискарь, к груди прижал
Смуглянку страстную, отчизна 
К нему стучится с укоризной
И вызывает на ковёр,
На неприятный разговор.

Из африканской диктатуры
Попал Петрович в корректуру
Газеты нам известной, тут
Найдя конечный свой приют.
Кабы не мизерность оклада,
Так это было б то, что надо:
Не бей лежачего здесь труд
И воля! Дальше не сошлют!
А что касается фриволья,
Так тут с ним полное раздолье!
И понял «мира гражданин»,
Что лучше нет родных фемин!
Пусть без горячности саванной
И галльской тонкости гурманной,
Но сколько лирики, души!
Те были тоже хороши,
Да больно плотски, прагматичны.
А здесь – глубОки, драматичны.
От их чувствительных щедрот
Невольно станешь патриот!
Спрос превышает предложенье,
А уж с Петровича уменьем
(Объездил свет не просто так)
Ждет совершеннейший аншлаг.

Тайком из двери корректуры
Выходят нежные натуры
С улыбкой ль, с краской иль в слезах
И с поволокой на глазах.   
А сладки ль слёзы или горьки,
Что в них - смущенье иль восторги,
Вина, стыдливость, благодать
Иль вместе всё – не нам решать.
Одно лишь ясно: что общенье
С ним производит впечатленье
На россиянок, и весьма!
О нём идёт средь них молва,
И впечатленьями делиться
Спешат с подругами девицы.
Смеются, шепчутся тайком
На чёрной лестнице ладком.
На корректуру взгляд тревожный
Бросают, будто, приворожный
Там свой раскрывши третий зрак,
Колдует тайно черный маг.
ВарИт тропические травы
С французской пряною приправой.
Как не поддаться ворожбе
В неравной нравственной борьбе!
Как уберечь невинны нравы
Пред магнетической отравой!
И чар не в силах одолеть,
Падут в расставленную сеть!

К исходу дня из корректуры,
Как сытый зверь, с полуприщуром
Застывших мутных серых глаз,
Достав пахучий «Партагас»,
Он выйдет сам, и дымом ярым
Клубит, и, верно, день недаром
Прошёл. По жилам побежал
И растекался сладкий жар.
А по ступенькам мимо лихо
Спешат сотрудницы на выход,
Петрович им кивает вслед,
Окурок тушит, в кабинет
Идёт к себе. Едва почата,
Ждёт, как любимая жена, там
Его «Столичная»». Подлить?
Пора. Куда ему спешить?


14. Марья Алексевна.
Петрович Палыча толкает,
На деву стройную кивает:
«Гляди! А, Паша, недурна?»,
А тот не понял: «Кто?»
                «Она!»

Тот сплюнул: «Чтоб те было пусто!
Ведь ни единой не пропустит!
Седин давно уж серебро
На бороде - а бес в ребро!
Я говорю ему про дело,
А он опять про бабье тело!»

Петрович пепел не спеша
Стряхнул: «Бабёнка хороша.
А что касается цензуры,
Чего о ней нам думать сдуру?
У них пусть головы болят,
А нам лишь делать, что велят.
И что те, Паша, за охота
Чужою маяться заботой?»
И пепел в урну вновь стряхнул,
А Палыч лишь рукой махнул.
 
Но вот на лестницу степенно
Поэт и Марья Алексевна
Выходят. В бок теперь толкал
Коллегу Палыч и кивал
Ему с значеньем на Поэта.
Тот повернулся: «Что? А-а, этот.
Так и не отдал мне, escroc,
Парижский карточный должок».

Поэт с подругою простился,
К Петровичу оборотился
И удивлённый взгляд метнул,
А тот лукаво подмигнул
В ответ. Поэт на миг смешался,
И повернулся, и спускался,
И шёпот слышался: «Поэт!»
И оборачивались вслед.

   
Стояла Марья Алексевна,
Смотря в окно, там падал мерно
И таял, только лишь земли
Коснувшись, мокрый снег. Текли
Прохожих будние потоки
Многозначительно, как строки
Наутро вышедших газет.
Но день пройдет, и их уж нет.
И строк, и злобы дня значенье
Смывает вечное теченье
Обманной гонки будних дел,
Чтоб ты за ней не разглядел,
Не зная, как остановиться,
В толпе не различая лица,
Как незаметно, навсегда
Уходят в прошлое года.

«Он постарел совсем немного,
Глядит внимательно и строго.
Былой запальчивости нет.
Простыл былых восторгов след.
Такой же милый и учтивый,
Такой же статный и красивый.
Но где смущённый, нежный взгляд,
Тот, что лет пять ещё назад
Я на себе подчас ловила?.
Увы, меня не пощадило
Теченье времени”..
                Звонок,
И секретарши голосок,
Журча, к главреду приглашает.
Она цветы в кувшин вставляет
И из коробки достаёт
Колечко с камнем.
                «Подождёт».
 

15. Текст концептуальный”.
Февраль угрюмо продремала
Вновь захандрившая зима,
Укрывшись серым покрывалом
В забвеньи сумрачного сна.
То мокрый снег, то дождь с туманом,
Промозглый ветер, гололёд,
К земле прижался небосвод
Непроницаемым экраном.
Что за угрюмостью зимы -
Каприз, сварливость, равнодушье?
Чем снежных таинств лад нарушен?
И нет ли нашей в том вины?


Арсен с утра к столу подходит
И видит текст на нём, а вроде
Его там не было вчера…

Как скоротечны вечера,
Когда в столешниковой «яме»
Сидишь со старыми друзьями
За пенной кружкой, как тогда,
В те институтские года,
Совсем недавно. Не ценили.
Друзья Арсения спросили:
«Как там в газете?»
                «Скукота!
Начальник – конченый зуда!
Свободомыслием кичится,
А сам начальства страсть боится.
Костюмчик, галстук – все ОК,
Кумир – старик Хемингуэй.
К нему заходит журналистка
В годах, крута, как суфражистка.
И есть ещё один толстяк,
Душа компании, весельчак.
И чтоб потешились девицы,
Готов в лепёшку расшибиться,
А на меня глядит ежом,
Считает скользким типажом».

«Когда бы мы тебя не знали,
И мы б тебя таким считали.
Со стороны – так чистый йог,
Свой созерцающий пупок».

«А сам до пива как дорвётся,
Сосёт, пока не захлебнётся,
И полемический задор
Им разогрев, всех тянет в спор”.

«Бай, Валаамова ослица,
Какие там у вас девицы?»

«Обыкновенные…, хотя
Там у окна сидит, грустя,
Одна высокая брюнетка.
Не комильфо, и не кокетка.
Но как радушна и мила,
Едва улыбка зацвела
Вдруг на лице худом и бледном
По-детски ясно и приветно».

«Чего ж ты, робкий, ждешь? Не трусь!
И разгони брюнетке грусть!»

«Печальнице во утешенье,
Тебе ж, писец, для вдохновенья».

«Для пущей резвости пера
Кончать с невинностью пора».

«Похотники! Прелюбодеи!
Оставьте низкие идеи!
Я кубок пью, шипуч и густ,
За красоту невинных чувств!»


Арсен с пирушки припозднился,
С трудом наутро пробудился,
И с пониманьем мудрый брат
Навёл целебный препарат.
Хоть мучит кашель да изжога,
И голова болит немного,
Всё ж благотворны для души
В компании старой кутежи.
Смахнут, как шваброй паутину,
С души вседневную рутину,
Развеют скуку и печаль
(Коль не увлёкся невзначай).
И нынче славно покутили,
И вроде лишку не хватили,
А будто в памяти провал:
Как этот текст к нему попал?

На электрической машинке
Стуча, поглядывал с хитринкой
На сослуживца Валентин:
Сидит упрямый нелюдим,
В свои раздумья погружённый,
Глядит куда-то отрешённо,
И вдруг, как беглый луч впотьмах,
Мелькнёт улыбка на губах.

«О чём он думает, чудило?
Вишь как усмешкой рот скривило,
И что за фрукт да «вещь в себе»?
Ну не пойму я, хоть убей!»

К девицам Валя повернулся
И подмигнул: «Кажись, проснулся,
Вниманье! В руки текст берёт,
Листает. О! Разинул рот
От удивленья, репу чешет,
А сам себе уж гонор тешит,
Выходит, «землю рыл» не зря,
Начальство ценит «грабаря!»

Те улыбнулись, но без тени
Злорадства, глядя, как Арсений
От удивленья обомлел,
На текст растерянно смотрел.
Его девицы пожалели:
«Да что ты, Валя, в самом деле!
В конце концов узнает босс,
Кто этот текст ему принёс.
Ты ж знаешь, неприкосновенны
Работы Марьи Алексевны,
И только боссу на обзор
Их принесут, потом в набор».

«А босса нет, с утра «бояре»
Все на каком-то семинаре,
Придут лишь завтра, босс с утра
Откроет трепетно пера
Непогрешимого творенье,
Что ж видит он! В служебном рвеньи
Самой Искусницы «подвал»
Самозабвенно исчеркал
Наш трудолюбец!»
                «Слушай, Валя,
Что за вожжа тебе попала
Под хвост? Что сделал он тебе?
Сидит, молчит, и пусть себе».

Толстяк к машинке повернулся
И вставил лист, и ухмыльнулся.

«Брось, Валентин. Дурацкий глум,
К тому же босс поднимет шум».

«Что всполошилися, юницы?
Да ничего с ним не случится.
Сизифов труд потехи для
Оценит босс, и экземпляр
Взяв чистый, снова восхитится
Высоким штилем Мастерицы.
И, прочитав, пошлёт в набор.
Ну пожурит - и весь сыр-бор.
Невелика цена уроку,
А принесёт немало проку,
И неумеренную прыть
Ему поможет остудить».

В ответ девицы промолчали
И головами покачали.

А наш Арсений все гадал
И думал: «Что за ерунда?»
Который раз листал страницы,
И ощущал, как пот струится
По лбу и шее, по спине,
В висках стучит. «Нет, надо мне
Все ж успокоиться немного,
Что за дурацкая тревога!
С похмелья что ли? Что за бред!»
И он спускается в буфет.


А изучив статью детально,
Он понял: текст концептуальный,
Про «стройку века», то есть БАМ.
«Такие тексты правит «сам».
Уж он уверился с улыбкой,
Что по какой-нибудь ошибке,
Должно быть, текст к нему попал.
«Куда-то босс с утра пропал».

Толстяк печатал что-то лихо.
«Начальства нет, а больно тихий
Неукротимый весельчак,
Сидит, работает. Никак
У нас похожие недуги.
С ним и смешливые подруги
Притихли».
                Валю он спросил:
«Что, босс еще не приходил?»

«Он будет только завтра, кстати,
Всем подготовить для печати
Просил он всё, что на столах,
Чтоб дать в ближайших номерах», -
Он отвечал, слегка зевая,
От текста глаз не отрывая.

На жертву с жалостью глядят
Девицы, и с укором взгляд
Перевели на Валентина:
«Упрямый, гнёт своё детина».
И, с толку сбившийся совсем,
Сидит задумчивый Арсен.


С партийным пафосом высоким,
С обоснованием глубоким,
Явив немалый интеллект,
Великий партии проект
В своей работе злободневной
Раскрыла Марья Алексевна:
С кремлёвских вдумчивых высот
Сошла, назревшая, в народ
Благая весть о «стройке века»
С глубокой верой в человека
Труда! И не было причин
Не верить в творческий почин!
В успех народного порыва!
Сколь необъятны перспективы
Сулит нам девственных досель
Богатых недрами земель
«Дорогой жизни» освоенье
Премудрым партии веленьем.
Когда прокатится гудок
С Байкала дальше на восток
Победный!
                «Ух! Неплохо в целом,
И бойко, и со знаньем дела,
И вдохновительно подчас,.
Да слишком много громких фраз.
С такой патетикой трескучей
Текст будет сахарный и скучный.
А если патоку убрать?
Он будет искренней звучать,
Яснее, проще, достоверней».
Вооружившись ручкой, мерно,
Вначале робкая пока,
К словам прислушлива, рука
Идёт по строчкам. Остановка:
«Вот здесь нужна корректировка,
Точней синоним, тут глагол
Чрезмерно громкий. Частокол
Затёртых здесь определений,
Тут падежей убрать скопленье
Родительных, а здесь – елей.
Ведь так и проще, и ясней».
Рука покрепче ручку сжала
И побойчее побежала.
И вот филолог в кураже
Крушит красивость и клише,
Корчует прочь, как пни и кочки,
Из текста пафосные строчки:
Вот тут - «трудящихся подъем»,
«Сердец биение» (дурдом!),
Здесь - «с новой силой вдохновляет»,
Тут - «беззаветно посвящают»,
«Горячий отклик», «фронт работ»
И «дерзких помыслов полет» -
Убрать!
               И всё, что окрыляло,
На стройку века вдохновляло,
Без колебаний и затей
Изъял наивный грамотей,
Не осознав, на что (о Боже!)
Поднял перо, сумнясь ничтоже!

Собрав фактурный матерьял,
Арсен статью домой забрал,
Вставляя вместо исключений
О предыстории, значеньи 
Дороги факты, и всю ночь
Сидел, гоня сонливость прочь. 
А уж к утру, вполне довольный
Своей работою крамольной,
Переписал на чистый лист
НовоявлЕнный публицист.


Терев глаза, борясь с зевотой,
Он собирался на работу,
И в папку сунул матерьял,
В которой тот к нему попал.
И первый раз придя всех раньше,
Он взял ключи у секретарши,
В пустую комнату вошёл
И папку Палычу на стол
Он положил, включая свет, и
Сел перелистывать газеты.


16. В ресторане.
Руководящий персонал
На семинаре повышал
Квалификацию, чтоб знать им,
Как средь работников печати
Вести работу в свете тем,
Животрепещущих проблем
Тех, что по-ленински открыто,
Принципиально, деловито
Перед страной поставил ряд
Ведущий партии отряд.

А, чтоб конкретней в курс входили,
На семинаре приводили
Примеры, как в печать попал
Идейно чуждый матерьял:
«Когда начальник нерадивый,
Ему найдут альтернативы,
Достойным будет заменён
Тот, кто не слышит пульс времён.
Подход халатный нам не нужен,
А, может, тут чего похуже,
С чего там в Праге началось?
Да хорошо, что обошлось.
Ведь до чего там допустили –
Вовсю «Свободы» голосили,
И вражьим службам пресса в лад
Дурила пролетариат.
Шумят на Западе доселе,
Как было там на самом деле,
Подробней, с фактами, о том
Поговорим ещё потом…»


Петрович, Палыч, замов пара
Главреда после семинара
Зашли в ближайший ресторан,
По стейку взяли и нарзан,
Ну и (Петрович был зачинщик)
Для настроения графинчик.
Вино, политика и спорт,
Куда поехать на курорт,
Про дачи и автомобили
Вели беседу и курили.
По рюмке выпили и ждут,
Когда второе принесут.

Второе блюдо в ресторанах
Приносят, поздно или рано,
Но раньше, чем чрез полчаса
Смотреть внимательно в глаза
Официанту всё ж не стоит,
Вниманьем  вас не удостоят.
Иль зря коситься часто в зал:
«Куда, мол, парень запропал?»
Когда со времени заказа
Прошло едва и четверть часа.
А вот когда, махнув рукой,
Нальют сначала по второй,
Затем, когда нальют по третьей
И в оживившейся беседе
Увлёкшись, будто и не ждут,
Глядишь, его и принесут.

Второй графин будил остроты,
Травил Петрович анекдоты,
И с каждой рюмкой все лютей
Похабил наш прелюбодей,
На своего конька уселся
И разошёлся, раскраснелся,
Дай волю, плёл бы до утра.
Сказали замы: «Нам пора.»
С официантом расплатились
И, попрощавшись, удалились.

Сказал Пал Палыч: «Что ж, и нам
Пора, пожалуй, по домам».
Петрович молча наливает,
На рюмку Палычу кивает:
«Да брось ты, Паша, перестань,
Куда домой в такую рань!»
И тот, не споря, выпивает,
А уж Петрович наливает
По новой: «За прекрасных дам!
Ещё по сто и по домам».

В дыму мелькают смутно лица
И хмель у Палыча стучится
В висках, кружится голова,
И рвутся лёгкие слова
Из уст; а тот всё не пьянеет
И только рожа всё краснеет.
С прищуром хитрым мутных глаз
Смолит ядрёный «Партагас».

«Скажи, Петрович, как выходит,
С тобою пьём мы вровень вроде,
Вот я давно уж закосел,
А ты как будто только сел?»

Тот отвечал, разлив по чарке:
«Международная закалка,
Прием иль раут – наливай!
А хвост трубой и не зевай».

«Да, повидал ты мир. Не скрою,
Тебе завидую порою,
Европа, Африка, Париж!
А тут вот так и просидишь
Всю жизнь в конторе затрапезной,
Упёршись в занавес железный».
В глазах хмельной огонь блеснул,
И он про «пражскую весну»,
И про права, и про свободы,
Про угнетённые народы
И прогрессивных сил протест:
«А Васька слушает да ест».

Сказал Петрович: «В самом деле,
Как будто знал, «чьё мясо съел он».
Забился в угол и молчит,
И принимает грозный вид.
И не поймёшь, то ли стыдятся,
То ли они чего боятся,
А те без умолку жужжат
И за ушатом льют ушат
Дерьма. А наши рот разинут,
Состроят праведную мину
И в оправдание опять
Начнут невнятно лепетать.
Не на закрытых семинарах,
А громко, на телеканалах
До всех подробно б донесли,
Откуда ноги там росли.
И без стеснений, политесов –
Что защищали интересы,
Режим в союзной нам стране
От посягательства извне,
Что смуту сеяли не в Праге,
В Брюсселе, Бонне и Гааге…»

«Ну ты, Петрович, и даёшь!
Тебя, пожалуй, не поймёшь,
Сколь лет в Европе жил, и всё же
Так рассуждаешь толстокоже.
Ведь без подспудной воли стран
В них не раздуешь ураган.
Постыл режим тоталитарный».

«Тут, Паша, всё элементарней –
Коль в силах твердости лишён,
Так жди неверности от жён».

«Ну, как всегда, ты верен теме
И глух к этической проблеме,
Я говорю – жених не мил,
А он про слабь интимных сил».

«Так, может, в том как раз и дело,
Что к жениху-то охладели?
И о морали, не шутя,
Ты, словно малое дитя,
Толкуешь. Чтоб там ни вещали,
Чужда политика морали».

«Нет, не согласен я с тобой,
Мы её сделали такой,
Все врём и врём, не зная меры,
Свою навязывая веру,
Людей стремление поправ
Под сенью жить свобод и прав.
А Запад чтит права и личность,
И им совсем небезразлично,
Коль скоро маленький народ
Восстал для права и свобод».
         
«Да наплевать им на «свободы»
И «угнетённые народы».
Они гнут линию свою,
Как подложить бы нам свинью,
А всё затем, что нас боятся.
В правозащитников рядятся,
А сами тянут за гужи
Любой ублюдочный режим:
Самоса, Baby Doc с Папашей
Иль Маркос - «Сволочи, да наши!»…

Петрович видит, тот молчит,
Не возражает, не кричит,
И понимает - дело худо,
Пора закончить пересуды.
Упёрся Палыч взглядом в пол,
Руками держится за стол,
И галстук лёг в тарелку гибко,
И идиотская улыбка
Скривила сладко пухлый рот.
Готов. Петрович просит счёт.


17. Переполох
С утра поборник прав завзятый
Сидит тишком с лицом помятым,
Немного галстук сдвинут вбок
И на затылке хохолок.
Бедняга, мучаясь похмельем,
Клянет Петровича и зелье,
И сам себя: «Опять иду
Я у него на поводу.
Себе давал не пить с ним слово
И каждый раз садился снова.
Садясь, давал себе зарок
Остановиться, и не мог.
Тот хлещет белую, как воду,
И подливает для заводу
И vis-;-vis, вцепясь, как вошь,
Пока под стол не упадёшь. 
Хвативши лишку, выступаешь, 
А утром, морщась, вспоминаешь -
Не в меру лишнего сболтнул.
Кто ж за язык тебя тянул?
Ведь мало ль кто сидел там рядом,
Возьмёт и стукнет куда надо.
Ему-то, может, наплевать,
А мне-то есть чего терять.
О Праге спор был как в тумане,
Потом провал - как в чёрной яме,
Жена сказала: «На такси
Тебя доставив, заносил
Домой Петрович («ну спасибо!»).
И вот что, милый: либо-либо,
Решай - иль водка, или я,
Опять набрался, как свинья.
А вот Петрович, твой напарник,
Ты говорил – алкаш да бабник.
Не знаю, так ли или нет,
А только трезвый был вполне
И даже делал комплименты».
Рука коснулась перманента,
И на лице Джоконды взор
Мелькнул (наукой до сих пор
В нём не разгаданы глубины!).
Подумал Палыч: «Вот скотина!»

Так, растревоженный совсем,
В переплетении проблем
И в состоянии плачевном
Сидел он. Марьи Алексевны
Лежала папка на столе.
Он вспомнил, главный в феврале
Предупреждал, «статья иль очерк
Её придет, без проволочек
Статью с вниманьем прочитать,
На корректуру и в печать».
«Её мне только не хватало,
И без того забот мне мало?
Чего тут доку проверять?»
И он не стал статью читать.
Взял «Огонёк», вождь густобровый
Смотрел на Палыча сурово
С его страниц.
                Звонит звонок:
«Зайди, поправимся чуток».

«Ну, заводила красномордый!»
Хотел сказать: «Пошел ты к чёрту!»
Но папку надо занести,
Да и рюмашку пропустить
Не помешало б. Взявши папку,
Шёл в корректуру на поправку.
Петрович в стопки наливал,
А текст помощнику отдал.


Толстяк теряется в догадках:
Нет ни начальника, ни папки,
Спросил девиц: «А где же босс?»

«Ушёл и текст с собой унёс,
И по всему, Пал Палыч очень
С утра был чем-то озабочен.
Пока в буфете ты сидел,
Так он весь белый был, как мел.
То на пол смотрит, то на папку,
Уж, видно, задал ты загадку,
Потом раздался вдруг звонок,
Вскочил и папку уволок.
Что, Валя, не было печали!
А мы тебя предупреждали».

А Валя лишь рукой махнул,
Но, если честно, так струхнул.
Начальник через час вернулся,
Спокойный, даже улыбнулся,
Взял «Огонёк» и стал листать.
В раздумьях Валя: «Как понять?»


18. Март
Уж март идет, а всё как было,
То дождь, то снег, и вновь покрыло
Туманом город, и весна
Не пробудилась ото сна,
Настав лишь датой календарной.
Провисло небо вниз бездарно,
И будто не было надежд
В лазури праздничных одежд
Ему сиять высоким сводом
Над благодарною природой.
Но ненадолго солнце вдруг
Туч разомкнёт понурый круг,
Зальёт пространство ярким светом,
И засверкают самоцветом
И снег, и стёкла тонких льдин,
И окна зданий и машин.
Всего на миг, но станет ясно -
Проходит срок поры ненастной,
Весна, хоть мешкает и ждёт,
Она уж здесь, она идёт!
Зиме останутся лишь ночи,
Но став теплее и короче,
Уже и ночи не дадут
Зиме упрямой свой приют.   


19. Переполох (продолжение)
Открылась дверь, и входит гневно
С газетой Марья Алексевна.
Её Пал Палычу на стол
Она бросает: «Это что?»
Глаза как льдинки, ждёт ответа,
Тот на неё и на газету
Как огорошенный смотрел,
Язык от страха онемел.
Стояла Марья Алексевна,
Рука в боку - немая сцена,
И, дверью хлопнув в тишине,
Ушла, сказав: «Зайди ко мне».

И все сотрудники сидели,
И на начальника глядели,
Застывши на местах своих.
Те - на него, а он - на них.
Но вот он, кажется, очнулся,
Зашевелился, встрепенулся,
Вот резко встал, газету взял
И ей вдогонку побежал.
На Валю глянули девицы
С тревогою и с любопытством.
Тот головы не повернул,
Да видно, что с лица сбледнул.
Толстяк к Арсену обернулся
На встречный взгляд его наткнулся,
Арсений, глаз не отводя,
Сидел, с усмешкою глядя.

Час или боле ожиданья
Проходит в тягостном молчаньи.
Вот босс заходит, сам не свой.
Подняв газету пред собой,
Он на статью свой перст уставил
И всех спросил:  «Кто это правил?»
Арсений встал, его прожгли
Глаза начальника:
                «Пошли».
И не успела дверь закрыться,
На Валю бросились девицы:

«Ну что, затейник, веселись!
Твои затеи удались!
Теперь, считай, что он уволен,
Теперь ты можешь быть доволен,
Ведь ты же этого желал?
Все из-за Ленки затевал.
Ты что же думал, мы не видим,
За что его возненавидел,
Зачем затеял кутерьму?
Приревновал её к нему…»

Он их не слышал, словно в шоке,
Сидел в раздумьях он глубоких:
“Моя вина, что тут скрывать,
А, значит, мне и исправлять”.   

К лауреатке босс Арсена
Приводит. Марья Алексевна
Сидит за письменным столом,
В окошко смотрит. За окном
Снежинки медленно кружились,
Садились, таяли, катились
Вниз, как слезинки, на стекле.
Стоял на письменном столе
Портрет, на грешный мир с портрета
Глаза печальные Поэта
Смотрели. Жёг Поэта взор,
Как строгий нравственный укор…

Пал Палыч сильно волновался:
«Как у тебя он оказался?
Как текст вообще к тебе попал?» -
И на Арсения взирал
Он напряжённо, не мигая.
 
Арсен ответил: «Я не знаю.
Однажды утром в феврале
Пришёл и вижу: на столе
Лежит он в папке, как подшивка.
Я думал, видно, по ошибке
Она попала мне на стол.
Я вас хотел спросить о том,
Но вас всё не было. Сказали,
Что были вы на семинаре
И что велели передать,
Чтоб подготовили в печать,
Что на столах лежало, срочно».

«Кто передал?»
                «Не помню точно».

Переглянулись мастера,
Что за мадридского двора
Тут тайны? Парень что-то крутит,
Так не добраться им до сути.

«Ну хорошо, а исчеркал
Статью зачем, иль ты не знал
О том, что неприкосновенны
Работы Марьи Алексевны?
Что всеми признанный талант
Непогрешимости гарант?
Что стиль её, густой и яркий,
Не подлежит дальнейшей правке?
Ведь ты ж филолог, как ты мог
Не распознать искусный слог?!»

«Но я…», - Арсений тут осёкся, -
«Не знаю, видно, я увлёкся».

«Увлёкся! Что, мне объяснять,
Что тут центральная печать?!
Что текст был важным порученьем
Общесоюзного значенья,
Оттуда?!» - палец вверх поднял.

Сказал Арсений: «Я не знал».

В глазах у босса помутилось,
Зрачки, расширившись, крутились.
От возбужденья Палыч взмок,
Достал он шёлковый платок,
И на Арсения глазея,
Им отирал он лоб и шею.
(Платок и галстук – чистый шёлк,
Пал Палыч в этом знает толк,
В комплекте тёмно-красной масти,
Костюму синему в контрасте.
Зачем Петрович, а не он
Судьбой был послан за кордон!
В Париже жил, а нету вкуса,
Напялит свитер свой на пузо,
Висят штанины, как мешки,
На тонких ножках шутовски.
Каб он в свободный мир прорвался,
Уж он не так бы одевался,
Уж он, взыскательный эстет,
С отменным вкусом был одет!).

«Так что же, Марья Алексевна,
Совсем дела у нас плачевны?
Наделал много он вреда
Ущербом вашего труда?»

Она статью в руках держала,
В очках по строчкам пробежала.
Поднялся взор поверх очков,
Многозначительно суров:
«Одно могу сказать, мой милый:
Диагноз плох - СНИЖЕНЬЕ СТИЛЯ».

Подумал Палыч: «Это да!
Диагноз точный! Вот беда!
Как, как тогда не посмотрел он!
Отнёс Петровичу и сел он
С ним водку пить, тот разливал,
А текст помощнику отдал!»

Поверх очков недвижным взором
Глядит Искусница с укором,
Глядел - печален, мудр и строг -
Поэт с портрета.
                «Как он мог,
За столько лет оплошной строчки
Не пропустивший, вплоть до точки!»
Но чу! Как будто слышит глас,
То ль баритон, то ль низкий бас:
«Когда начальник нерадивый,
Ему найдут альтернативы,
Достойным будет заменён
Тот, кто не слышит пульс времён».

Раздался стук и дверь открылась,
И на пороге появилась
Фигура… Встрёпаны власа,
Горели щёлочки-глаза
Сквозь линзы, в них - неустрашимость
И безрассудная решимость,
И щёки жёг адреналин.
Стоял у двери Валентин.
«Моя вина», - сказал им Валя
Начистоту и не лукавя, -
«Я текст Арсену подложил,
Я виноват и заслужил
За свой поступок наказанье».

Босс с Мастерицой от признанья
Уж с толку сбитые совсем,
Его спросили: «А зачем?»

«Мой грех, но я даю вам слово,
Что зла из умысла худого
Я и не думал причинить,
Хотел я просто подшутить.
Ведь новичок-то с жару, с пылу
Поправит тексты и Шекспиру.
А вы, прочтя забавы для,
Пошлёте чистый экземпляр
В набор, ему дав разъясненья,
Ему ж на пользу, для ученья.
Так думал я».
                Вновь Донны взор
Струил на Палыча укор,
Затем направился на Валю:
«А вы, похоже, шефство взяли
Над новичком, он ваш стажёр?
Хороший метод – форс-мажор
Для начинающих ученья!
Ты что, Пал Палыч, порученье   
Ему давал, чтоб обучал?»

«Я ничего не поручал».
Сидел Пал Палыч, как на тризне.
Хорош денёк - одни сюрпризы!
Совсем он выбился из сил.
Сказал с ухмылкой: «По-шу-тил!
Уже смешно, а чуть позднее
Нам будет всем ещё смешнее,
Не сомневайтесь. А пока
Нам остаётся ждать звонка…
Идите». Парочка выходит
И, озадаченный, разводит
Руками Палыч: «Ну дела
Пошли веселые с утра!»
Он у Искусницы несмело
Спросил: «Так что ж мы будем делать?»

«Нам надо главному сказать».

«А, может, лучше подождать?»

Решили, чтоб не усугУбить,
Не суетиться - будь что будет.


Выходит, ал как помидор,
Из кабинета в коридор
Пал Палыч, встрёпанный и хмурый,
И ноги сами в корректуру
Его послушно повели,
Как верный конь бойца в крови
От ратных язв несёт в селенье,
Где ждёт его оздоровленье.
Он дверь открыл и из дверей
Сказал Петровичу: «Налей!»
 

Арсений, Валя и девицы
Сидят, молчат, серьезны лица.
Давила, как из чугуна,
Предгрозовая тишина.
Так время тягостно влачилось
Скорей б уж как-то разрешилось!
То ль снег, то ль дождь в окно хлестал,
И босс куда-то запропал.

Звонок, как выстрел, тишь взорвавший,
Гремит! Девица, трубку взявши,
Кивает: «Ладно… хорошо…,
Я передам, чтобы зашёл».
Девица трубку положила,
Арсену тихо сообщила:
«Тут вам просили передать,
Что в кабинете номер пять
Вас ждут».
                Он вышел.
                Друг на друга
Девицы глянули с испугом.
Чего хорошего-то ждать
От кабинета номер пять!


20 Кабинет №5.
Он кабинет нашёл нескоро
В конце глухого коридора,
Стучит, заходит в кабинет,
Висит Дзержинского портрет
Со взором бдительным и ясным.
Под ним старик благообразный
Сидел за письменным столом,
Он был Арсению знаком…


Его повсюду можно встретить,
То в коридоре, то в буфете
Он всем проходу не даёт
И добродушно пристаёт
С вопросом, с шуткой, с анекдотом,
Он рад внимать чужим остротам,
А уж от собственных потех
Старик смеётся громче всех.

В буфете очередь большая,
Стоит компания младая,
Старик заходит: «Молодёжь!
Опять затеяли галдёж!
Слыхать уже из коридора,
Как вы ведёте разговоры.
Вот взяли б, спорите пока,
Да пропустили старика».
(Те пропускают).
                Со сноровкой
Он затевает пикировку
Теперь с буфетчицей: «Анют,
Скажи-ка, как тебя зовут?»
Глаза прищурились у плута.

«Ведь сам сказал уже - Анюта».

С шутливой строгостью старик
В глаза ей смотрит напрямик:
«Нет, не о том тебя спросил я,
Скажи нам, как твоя фамилия?»

Махнёт буфетчица рукой:
«Отстань, мне некогда с тобой…»

«Гляди, народу-то собралось,
Ты, Нюра, что-то закопалась,
Признайся нам, чего уж тут,
Тебя Копушкина зовут?»

А та в ответ: «Ты сам за стойкой
С утра до вечера постой-ка,
А вот тогда и поглядим,
Какой твой будет псевдоним».

Среди стоявших смех раздался,
И громче всех старик смеялся.
(Анюта, может, и проста,
А шпарит бойко, как с листа.
Знать, получила воспитанье
В стенах столичного изданья).
   
Старик поднос несёт к столу,
Кричит сидящему в углу:
«Кого я вижу, Саныч, ты ли?
Ну и наел себе ты вымя!
Как ни зайду, ты здесь уж, кум,
Не влезешь скоро в свой костюм!»

«С такой зарплатою бисовой
Не зажируешь тут особо».

«Ну ладно, старый, не ворчи,
А то не впрок пойдут харчи».

За столик к Санычу садится,
И ест, и шутит, и косится
По сторонам.
                Вот он каков,
Иван Иваныч Иванов!
 

Был кабинет довольно скромный,
В нем сейф, да шкаф, да стол огромный.
В бумагах роется старик,
И безупречно, как парик,
Власа зачесаны седые,
И руки белые худые
Бумаги бережно берут,
На стол заботливо кладут.
И, как всегда, одет он скромно,
В костюме сером, галстук черный,
Рубашка белая.
                Глаза
Он поднял. Что за чудеса!
И не узнать! Да тот ли это
Бодряк из пырьевских сюжетов?!
Античной строгости налёт,
Глаза холодные, как лёд,
И ничего не выражают,
И собеседника пронзают,
Распознают и грех, и страх
В людских уклончивых сердцах.

«Садитесь».
               В руки лист берёт он,
Бежит по строчкам. Глаз намётан.
Взгляд поднял, смотрит, будто он
Был чем-то сильно удивлён.
На лист поставил нотабену
И обращается к Арсену:
«Я вот хотел спросить о чём:
Чем вам «трудящихся подъём»
Не по душе? «Горячий отклик»
Иль «трудовой рабочий подвиг»
Чем вам не нравятся?... Иль вот –
Чем «дерзких помыслов полёт»
Вам не по вкусу? Чем смущает,
Что «беззаветно посвящают…»
И «вдохновляет…»? Почему?
Никак я что-то не пойму».

«Я… посчитал тогда, наверно,
Слог стилистически чрезмерным
И семантический контент
Ассиметричным, и акцент
Хотел сместить от аффектаций
В план смысловых ассоциаций».
Арсен речь выпалил свою
И подивился: «Во даю!»

Старик смотрел совсем уж строго,
Как мудрый Ка на бандерлога.
Он встал и «Приму» закурил,
По кабинету заходил
Промежду дверью и окошком
Совсем беззвучно, словно кошка.
Взгляд поднимает на портрет,
Как будто держит с ним совет:
«Гляди, Эдмундыч, как втирает,
Себя, вишь, умником считает.
Жаль, на дворе не те года,
Попался б умник мне тогда,
Так мой бы «слог» ему, уж верно,
Не показался бы «чрезмерным».
Тогда б у нас, интеллигент,
Совсем другой бы был «контент».
Иван Иваныч вновь садится
И на Арсения косится.
«Вы комсомолец ведь?»

                «Я? Да».

“А что ж не носите тогда
Значок? Апрельского Ленкома
Решенье съезда вам знакомо?»

«Да, Съезд Семнадцатый решил,
Чтоб комсомольской стройкой был
БАМ, всесоюзной и ударной».

Взглянул помягче он на парня,
И всё же будто до конца
Ещё не сгладились с лица
Его сомненья.
                «А вы сами
Сказать что можете о БАМе?»

«Немало выгод впереди 
Сулит строительство пути».

«Ну это да, а кроме выгод
Какой еще быть должен вывод?
Несёт ли стройка, на ваш взгляд,
Идейный, творческий заряд?»

«Ну да».

               «Зачем же вы убрали
Все те слова, что вдохновляли
На подвиг и внесенье лепт
В великий партии проект
Народ-строитель коммунизма?
Не вижу в тексте оптимизма».

«Я…»

           Тот рукою помахал:
«Я про «чрезмерность» уж слыхал.
Так вот - теперь пока ступайте,
Но только впредь не забывайте
О том, что партия для нас
Даёт особенный наказ
О всестороннем повышеньи
Идеологии значенья,
И лично Леонид Ильич».

Арсений вышел.
               "Старый хрыч!"


21. Эротический демарш.
Открылась дверь, из корректуры
Выходят тихо две фигуры,
Неровно двигался вдоль стен
Давно знакомый нам тандем.
По сторонам смотрел Петрович
И вёл, как любящий сородич,
Партнёра под руки, а тот
Всё мутным взглядом обведёт
Вокруг себя недоумённо,
И будто сильно удручённый
Опять увиденным, вздохнёт,
И голова его падёт
На грудь, отчаянно болтаясь
И живописно сотрясаясь,
Когда Петрович в бок пихнёт
И хриплым голосом шепнёт:
«Павлуша, слышь, не расслабляться!
Два этажа ещё спускаться».
Друзьям на спуске повезло,
Начальства мимо не прошло.

У входа Марья Алексевна
С машиной возится усердно,
Раскрыв распоркою капот.
Да всё никак не заведёт.
Туда, сюда рукою тычет,
А железяка не фурычит.
Вдруг видит – парочка идёт,
Петрович Палыча ведёт.
Смотрел Петрович, не мигая,
Взгляд пред собою напрягая,
Как будто ждал узреть вдали
Брега неведомой земли.
Другой на нём висел балластом
И был разительным контрастом -
То ль размышляя, то ль скорбя,
Был погружённым весь в себя. 
Спросил Петрович Мастерицу:
«Что, Маш, не хочет заводиться?
Давай я Пашу посажу
К тебе назад и погляжу».

Упав на заднее сиденье,
Заснул Пал Палыч за мгновенье,
Ну а Петрович мутный взор
Свой направляет на мотор.
Смотрела Марья Алексевна
Чуть удивлённо, но безгневно,
Хотела что-то возражать,
Да не нашлась, чего сказать.

А тут подъезда дверь открылась,
Главред с шофером появились.
Проходит вдумчивый главред,
Кивает ей, она – в ответ,
И на Петровича косится,
А тот в машине копошится.
Машина, вздрогнув, затряслась
И наконец-то завелась.

«Ну вот, Мария, всё в порядке,
Испачкал руки, дай мне тряпку».
Она дает ему платок.
«Там оторвался проводок.
А с Пашей вот что - ну, во-первых,
Ты Пашу знаешь, весь на нервах.
Тут случай этот, как назло,
Ну вот его и развезло.
Так ты по случаю такому
Уж нас подбрось к нему до дому».

От центра едут и молчат,
И только дворники стучат,
Сопит в глубоком сновиденьи
Пал Палыч с заднего сиденья.
«Жигуль» проехал светофор,
Мурлычет весело мотор.
От светофора к светофору
Несётся трафик стайкой скорой
(Представить стоит нам труда
Москву без пробок, как тогда).
Вдруг чует Марья Алексевна,
Как ненароком на колено,
Дерзка, но дружески легка,
Легла Петровича рука.
Она взглянуть хотела строго,
А тот всё время на дорогу
Смотрел, движеньем увлечён,
Как будто он здесь не при чём.
Гудел мотор, она молчала,
Рука слегка коленку сжала,
Приняв молчания карт-бланш
В ответ на дерзкий свой демарш.
И, ободрённая уступкой,
Рука продвинулась под юбку.
Как далеко б туда проник
Международник-отставник?
Но в тишине автомобиля
Вдруг раздалось: «Сниженье стиля!» -
Тревожно Палыч прохрипел
И снова мерно засопел.
И вот уж к дому подъезжают,
Петрович Палыча толкает.
А ей сказал: «Я поднимусь,
Жене сдам в руки и вернусь».


22. Братья.
«Меня, наверное, уволят», -
Сказал Арсений брату Коле, -
«С моею правкою попал
В печать серьёзный матерьял».

«И что?»

          «А то, что бесконтрольно
Прошёл с моей трактовкой вольной.
Начальник сам не доглядел,
Я в Первый вызван был отдел
И проработан».

               «В чем проблема?»

«Там сверху спущенная тема
Была серьезная, про БАМ».

«А что, тебе не по зубам?»

«Такие тексты мы не правим,
А я от текста не оставил
На камне камня, исчеркал».

«Зачем?»

             «Так вышло, я не знал».

«Так это был тот опус срочный,
С которым ты работал ночью?»

«Ну да - «почин», «подъём», «порыв»,
«Горячий партии призыв»,
«Сердец биение» и прочее,
Ну я всё выкинул, короче.
Взамен купюр я в текст вставлял
Информативный матерьял».

«То бишь, подход «квалитативный»?
Ты или глупый, иль наивный.
Пора бы знать - в любой стране
Идеология в цене,
И проповедует элита
Её подспудно иль открыто,
Её крепя и ей держась,
На ней основывая власть».

«А коли так, скажи мне, дурню,
Зачем «крепить»-то так халтурно?
Прочтёшь их прессу, скажем “Time“,
Так нашу лучше не читай.
Такой «рахат-лукум», что стыдно,
Поверь, мне искренне обидно:
В ответ на острый холодок -
Невнятный, выспренный поток
С нравоученьем лицемерным
И тупоумьем правоверным.
Идеологию свою
В давнишнем с Западом бою
Мы безвозвратно проиграли,
Кто утром «здравицы» кричали
Вождям, те жадно по ночам
Внимают «вражьим голосам».

«В их пропаганде, уж поверь мне,
Немало тоже лицемерья,
И Запад твой весьма лукав.
Положим всё же, что ты прав,
Да только, как ни возмущайся,
А не изменишь в одночасье
Идеологию и стиль».

«Давно пора её в утиль».

«Твоих я крайних настроений
Не разделяю, брат Арсений,
Убога? Да, могу признать,
Но не тебе ее менять.
А будешь против плыть теченья,
Найдут приёмы для ученья.
А мало – так башку свернут,
Свернут и глазом не моргнут!
Ты думал, просто было тестю
Тебе найти в газете место?
Престижно, творчество и рост,
И что же – всё коту по хвост?»

Молчал Арсен, смотрел в окошко.
«Что ж, Коля прав, он дал оплошку,
А всё вертлявый тот толстяк.
«Он подшутить хотел». Дурак!
С башкой дурною больно прыток,
Себе – во вред, другим – в убыток.
Случилось раньше б – да и пусть!
А нынче жаль - вошёл во вкус».

А Николай глядит на брата:
«Вот падать духом, брат, не надо.
Ты погоди, не вешай нос,
Уволят, нет – ещё вопрос.
Ну, мы поможем, как сумеем,
А ты, Арсен, будь впредь умнее.
Стиль стилем, руку набивай,
Да голову не подставляй».

   
23. “Превзошла саму себя”.
С утра волнение – получка,
Ещё объявлена летучка,
А на летучке (слух донёс),
Поставлен экстренный вопрос.
И вся общественность гудела,
И все гадают: «Что за тема?» -
Иль нагоняя дать хотят?
Иль сокращают где-то штат?
Но ясно, речь не о текучке
Пойдёт на экстренной летучке.
Её в одиннадцать начнут,
И все волнуются и ждут.


В то утро общего смятенья
Елена вышла с бюллетеня,
Вошла с улыбкой на устах,
И видит - что-то тут не так.
В другой бы день выздоровленье
Её внесло бы оживленье,
А тут в молчаньи гробовом
Сидели - знать, не до того.
Она к девицам обратилась:
«Что без меня тут приключилось?»
А те сказали ей в ответ:
«Уж приключилось! Хуже нет!»
Девицы новости на ухо
Залепетали ей вполслуха,
Она кивала: «Ну и ну!»,
Зрачками черными сверкнув
На Валентина и Арсена.
Те были пасмурны, как тени,
А Палыч бледен был, как смерть,
И спал с лица, аж страх смотреть!
Глаза болезненно светились
И щёки вглубь лица ввалились,
На скулах - волны желваков,
Уж ко всему, видать, готов.
Дверь открывается, степенно
Заходит Марья Алексевна,
На Пашу смотрит сверху вниз:
«Пошли, там все уж собрались». 

Пал Палыч с Марьей Алексевной
Заходят к главному, и верно,
Все там – и замы, и партком,
Сидят, шушукают тишком.
А под генсековским портретом,
Склонясь над той статьёй в газете,
Сидел задумчивый главред,
Как над задачей Архимед.

Завидев Марью Алексевну,
Главред откашлялся почтенно:
«Ну что ж, товарищи, начнём.
С Международным женским днём
Недавно женщин поздравляли
И благодарно отмечали
Тот вклад, что женщины несут
В нелёгкий наш газетный труд.
И впрямь – в письме ли, в редактуре,
В фотопечати, корректуре,
Во всём, чего ты ни коснись,
Без женщин нам не обойтись. 
И вот недавно порученье
Общесоюзного значенья
Отдел ЦК доверил нам:
Концептуальный текст про БАМ!
Скажу вам без высокомерья –
Был горд оказанным доверьем,
Кому же, вас спросить хочу,
Такое дело по плечу?
И каждый скажет несомненно:
«Конечно, Марье Алексевне!»
(Его с газетою рука
Взметнулась). Вы, наверняка,
Статью прочли и обсудили.
Так вот, вчера мне позвонили.
И что же – вновь спрошу я вас –
Сказали мне на этот раз?»
Глаза главреда в зал вонзились,
Казалось, линзы раскалились
Очков, и дернулись усы.

«Сейчас накатит вал грозы!» -
Пал Палыч думает уныло,
И пред глазами все поплыло,
Бедняга держится с трудом,
Сосёт усердно валидол.

А между тем, орлиным взором,
С администраторским напором
Главред окинул тихий зал
И полнозвучно продолжал:
“Работы Марьи Алексевны
Всегда глубоки и проблемны», -
Сказали мне, - «но в этот раз,
Приняв ответственный заказ,
Вооружась глубоким знаньем,
Взялась с особенным дерзаньем,
Свою профессию любя,
И превзошла саму себя!”
Сказали мне авторитетно,
Во всем маститость тут заметна:
Слог сжат, насыщен, ясен, прост,
И на лицо - таланта рост.
Так вот, Мария Алексевна,
Мне поручили вас душевно
Поздравить с тем в ЦК, опричь,
И лично Леонид Ильич!»

Все аплодируют, вставая,
Главред ей руку пожимает,
(А сам смекает между тем:
«Ну, баба скурвится совсем!»)
«И мы гордимся, что не где-то,
А в нашей именно газете,
Взросло и пышно расцвело
Такое яркое перо.
Оно зовёт крылатым словом
Весь наш народ к свершеньям новым
Для воплощенья в жизнь страной
Решений Партии родной!
(Аплодисменты в зале снова)
Даю «виновнице» я слово».

«Друзья! Я вам должна сказать,
Мне очень трудно передать,
Насколько тронута глубОко
Такой оценкою высокой,
Признаньем скромного труда!
И впредь готова я всегда
Отдать все силы и уменье
На дело Родине служенью!
А вас я всех благодарю
И очень высоко ценю,
Что так в работе ощутимо
Плечо поддержки коллектива,
С которым я делю успех,
Поскольку в нём – заслуга всех!»

Аплодисменты прозвучали,
И главный ей цветы вручает,
И чувства льются через край.
Сказал Петрович: «Наливай!»


В битком набитом коридоре
Гудят бурливо разговоры.
Заходит Палыч в офис свой,
Скорее мёртвый, чем живой.
За стол задумчиво садится,
Сидит, молчит, не шевелится.
Проходит несколько минут,
Все на него глядят и ждут.
Но вот решаются девицы
Прервать молчанье, любопытство
Их распирает - не стерпеть
(Ведь эдак могут заболеть!)
Девицы робко вопрошали:
«Ну как, Пал Палыч? Что сказали?»
На них начальник поднял взор,
Глядел бессмысленно в упор,
Пробормотавши: «Что сказали?
Сказали - «перья расцветали…
И превзошла саму себя,
Свою профессию любя».
Добавил громко вдруг, вставая:
«Я ничего не понимаю».
Прорвался будто в нём нарыв,
И вышел вон, дверь не закрыв.

Ворвался гул из коридора,
Как стон взволнованного моря,
И Валя встал, и дверь закрыл.
«Что он сказал?» - девиц спросил.
А те плечами пожимали:
«Сказал, что…перья расцветали».

«Никак, с катушек съехал босс,
 Видать, серьезный был разнос».
 
Дверь неожиданно открылась,
Лицо в проёме появилось -
Иван Иваныч: «Молодежь!
Что загрустили, твою еж?
Слыхали? Наша Алексевна
Пойдет на премию, наверно.
В ЦК поздравили, опричь,
И лично Леонид Ильич!
Теперь, ребята, будет знамя
Переходящее за нами!
А где начальник ваш? Видать,
Пошел к Петровичу опять?» -
Всех осмотрел и ухмыльнулся,
И подмигнул, и улыбнулся, -
«Так, значит, ладненько…Ну что ж,
Не вешать носа, молодежь!» 
И дверь закрыл.
                Толстяк, вникая,
Сказал: «И я не понимаю.
Какое «знамя»? Что за дичь?
Что он тут плел – «ЦК», «Ильич»»?

Вдруг неожиданно раздался
Негромкий смех. Арсен смеялся.
Чему он вдруг? Похоже, всех
Застал врасплох внезапный смех.
Они смотрели удивлённо,
Тревожно и недоумённо,
А тот все громче да взахлёб,
То подперев ладонью лоб,
Или заглядывая в лица
Ошеломленных сослуживцев,
И произнёс сквозь смех с усильем:
«Диа-а-а-гноз плох! Сн-и-и-и-женье стиля!» -
И вновь надсаживал бока.
И вот угрюмость толстяка
Сошла, как утренняя дымка,
И по лицу его улыбка
Вдруг простодушно расплылась,   
Вот уж и он хохочет всласть.
Девицы глянули сторожко
И дружно прыснули в ладошки,
Трясясь от плеч и до колен.
И улыбается Элен.
Вся редактура угорает,
От смеха слёзы утирает.
Похоже, смех подвёл итог
Всех ожиданий и тревог.

Вдруг замолкают все синхронно,
В дверях стояла Примадонна.
Холодным взором дамы треф
Всех недовольно осмотрев.
«А где ваш шеф?» - спросила хмуро.
«Ушёл, наверно, в корректуру», -
Ей отвечали на вопрос,
Девицы, влажными от слёз
Глазами хлопая смущённо.
Дверь закрывает Примадонна.
Вновь тишина, а между тем,
Девицы, Валя и Элен,
Все на Арсения взирают,
Как будто что-то ожидают,
И он, чтоб паузу не длить,
Сказал: «Что будет говорить…»,
И следом все одновременно:
«Княгиня Марья Алексевна?»

2008 г.