Обо всём и ни о чём. Приложение 5

Странно (опять)... Как это Адам смог проскользнуть между струйками. Невредимо. По тем-то годам.
Правда, не помри он своей в 1932-м, могли бы после и прихватить. Однако, сыновей не тронули. Да и стар он уже был.
Мабыть, и Лес, куда его (в догляд за угодьями) от тех «путей сообщения» да юридической практики смыло, чем-то помог. Укрыл, так сказать.

Один из крупнейших специалистов лесного хозяйства, А.Ф.Кублицкий-Пиоттух стал сенатором в 1915 году, на закате Российской империи. После революции, пережив немало тяжелых дней, профессор Лесного института Адам Феликсович Кублицкий-Пиоттух активно занимался научной работой в области лесного хозяйства и лесного права, преподавал в Лесном институте. По заданию Госплана РСФСР им было составлено «Экономическое обозрение Северо-Западной области», опубликованы работы «Лесное хозяйство автономных республик РСФСР», «Лесной доход и местный бюджет» и др.

А Софья Андреевна, значит – от воспаления. В 1919-м, в 62. Или от воспаления (лёгких) – только муж Али?!
В начале века их (семью) перекинули на Восток. Алтай. По делам Адама. Сыновьям тогда сколько было?! Старшему за 16, младшему (глухонемому) каких-то 14.
Вернулись (к столичной жизни). По 1907-му, по словам Марии, между сёстрами (Александрой и Софьей) начались неувязки. Блок принимал сторону матери. Пришлось Адаму Феликсовичу подыскивать для летнего отдыха иные места, пусть и недалеко от Шахматова. Прикупили усадьбу в Сафоново.
Две сестры – два брата. Жёны и мужья. Бывает...
Мой дед (по отцу) и его родной брат тоже были женаты на двух сёстрах. Правда, двоюродных. Кстати – польках (в семье Блока – наоборот). Мабыть, не без этого и головы их (мужей) по тому Террору слетели. А жонок уже и не тронули. И даже не сослали. В одной хате, с двумя выводками детей, всю войну, под немцами, пережили. Так, то – крестьяне, у коих шляхетсво глубоко закопано было.
Сыновья Адама и Софьи (Феликс и Андрей) больше вздрагивали за дядю Франца, отошедшего в мир иной в 1920-м. Как-никак – настоящий царский генерал. В войну отличившийся. К красным на поклон не побежавший. Правда, и к белым не приставший. Но тут, многое случилось уже по здоровью. В неполные 60. А выглядел (хотя бы по фронтовым фотографиям) – на далеко за 70.
Адам и племянники, с риском для себя, многие фотки, оставшиеся от тех битв, сохранили. Их свояк (по замужеству сестры-тётушки Фелиции с Лозинским) Владимир Петрович Енишерлов (1940-2026, 10 апреля), известный литературовед и писатель, с 1987-го был главным редактором журнала фонда «Наше наследие», основанного самим Д. С. Лихачёвым. И материалы (украшенные обилием фотографий), касающиеся различных сторон жизни родственников своего троюродного дяди-поэта, он публиковал  весьма усердно.
А уж была ли счастлива за Францем Феликсовичем (от поручика до генерала) мама Блока, сказать не берусь. По доведенному до читателя Марией Бекетовой об особой радости речь не шла. Притом что сам Францик был человеком исключительно порядочным и, в отличие от отца поэта, жену не обижал. Как и пасынка. Своих (общих) чад у них не было.
Впрочем, суждения Марии Андреевны (при всей их колоритности и значимости) пещрят (пестрят) противоречиями. Возможно, она слишком всё примеряла к себе, проецируя образ сестры на своё мироотношение.
Вышло же (об Але) так

[Сама она увлекалась не один раз, оставшись без мужа, но только одно ее увлечение было серьезно и заставило ее сильно страдать. Ей было тогда года 24. Она полюбила женатого человека из артистического мира, чрезвычайно талантливого и привлекательного, но совершенно неспособного ее понять. Он довольно сильно за ней ухаживал, но сестра отлично понимала, что никакой любви тут не было. Она совсем разболелась от огорчения. В это-то время отец и вздумал отправить нас с ней и Сашей за границу в сопровождении бабушки и няни Сони. Эта продолжительная поездка развлекла Ал. Андр. Она вернулась уже излеченная от своего бурного, но неглубокого увлечения. Тут явился на сцену Фр. Фел. Кублицкий, человек не изъявительный и довольно робкий, который долго вздыхал по ней, молча, не решаясь заговорить о своих чувствах. Будучи в задорном настроении, Ал. Андреевна кокетничала с ним, не придавая этому никакого значения, и мало-помалу сама увлеклась им. Я должна сказать, что на Ал. Андреевну чрезвычайно действовала бутафория военных людей, особенно гвардейцев. Это свойство сестры и горячий ее темперамент, конечно, и были причиной ее увлечения Фр. Фел., так как в нем не было ничего такого, что действует на воображение: ни красоты, ни удали, ни военного шика, ни сильного темперамента. Это был скромный труженик буржуазного склада, всецело преданный служебному долгу, человек серьезный и далеко не глупый, с верным сердцем, способным на глубокие привязанности, но совершенно лишенный воображения и поэзии. Такому человеку подошла бы добрая, простая жена, хорошая хозяйка непритязательных вкусов, а не такая одухотворенная и сложная женщина с эстетическими наклонностями и порываниями ввысь, какою была сестра моя Ал. Андреевна. Но она была настолько влюблена в своего поклонника, что закрывала глаза на его отрицательные стороны и видела только хорошее. Правда, что под влиянием любви Фр. Фел. очень оживился и его красивые черные глаза приобрели более интересное выражение. К тому же он был из числа тех немногих, которые не побоялись предложить ей руку. А ей казалось, что если она выйдет за любящего и солидного человека, то это положит конец той жажде жизни и тем бурным, легкомысленным порывам, к которым она была очень склонна в то время. Несмотря на привязанность к Францу Феликс, ей нравилось легкое ухаживание, цыганские романсы и ресторанная обстановка. Она считала, что надо остепениться, войти в колею и дать Саше отца. Нашлись близкие люди, которые серьезно отговаривали ее от этого шага и ставили ей на вид, что Фр. Фел. ей совершенно не пара, но были и другие влияния, которые пересилили голоса благоразумия, и, несмотря на то, что было время, когда Ал. Андр. сильно колебалась в своем решении, – роман этот кончился браком. Очень скоро сестра моя поняла, что она сделала большую ошибку, что муж ее, которого она продолжала любить, не даст ей того, чего она от него ожидала, что они во многом друг другу чужды, так как все его главные интересы вращаются в кругу службы, полковой жизни и мелочей домашнего обихода. При всей своей любви к жене, к которой он питал исключительную и нежную привязанность, Фр. Фел. не удовлетворял ее. Вдобавок он оказался очень плохого здоровья. Несмотря на все заботы Ал. Андр., он вечно прихварывал, а по характеру своему не мог служить ей настоящей опорой. Но самое главное было все-таки то, что с первого дня своей новой жизни Ал. Андр. поняла, что ее дорогой мальчик не нужен ее мужу, что он не занимает в его жизни никакого места и ему неинтересен.
Надо признаться, что только при том редком незнании людей и жизни, которым отличалась наша семья, можно было не предвидеть, что именно таково будет отношение Фр. Фел. к Саше. Во время своего ухаживания и жениховства он ни разу не поиграл с ним, не попробовал заговорить с ним, не поинтересовался его играми и занятиями. И никто не обратил на это внимания и не задумался над этим фактом. Поистине в этом нужно было винить нас самих, а не самого Фр. Фел., так как он никогда не притворялся и о своих чувствах к Саше не говорил. Помню, как отец наш, особенно желавший этого брака, сказал Ал. Андр., очень скоро после ее замужества: «Ну, Франц не отец, это уж видно». Слова эти разбередили ту рану, которая была в сердце его дочери. Она жестоко скорбела об отношении мужа к Саше и склонна была видеть враждебность там, где было только одно равнодушие или просто нежелание поступиться своим покоем ради ребенка. Саша мешал ему, раздражал его, но это было не из дурного чувства.
Я думаю, что если бы Фр. Фел. полюбил Сашу, заинтересовался им и входил бы во все мелочи его обихода, даже не касаясь его умственной жизни, все было бы по-другому. Ал. Андр. помирилась бы со всеми недостатками его характера и пробелами его образования и развития, тем более, что в нем были качества, редкие для военного человека: ни малейшего фанфаронства, никакого презрения к «штрюкам» (он даже никогда не произносил этого слова), великое уважение к науке, к которой у него были, между прочим, серьезные склонности, уважение к литературе, в которой он был совершенный профан. Он прекрасно относился к нашей семье, отличался необыкновенной простотой, отсутствием ложного стыда и излишнего самолюбия, и бывал очень мил в интимном кругу, когда чувствовал вокруг себя благожелательную атмосферу. Прибавлю к этому, что он был далеко не заурядный офицер – честный и очень знающий, к обязанностям своим он относился с редкой добросовестностью, все, что касается службы, устава, военных сведений, изучал досконально, к солдатам относился прекрасно: чрезвычайно заботливо и серьезно; правда, он был не прочь от зуботычин, но таковы уж были традиции тогдашней военной среды, а впрочем от этой привычки быстро отучила его жена, которая вообще имела на него хорошее влияние. Солдаты его любили и уважали, и вообще он был человек, вполне достойный уважения, хотя и неинтересный. Повторяю, что сестра моя простила бы ему и отсутствие поэзии и литературности, и все остальное – если бы он полюбил Сашу. Но этого-то и не было...
Ал. Андреевна принадлежала к числу тех людей, которые относятся к себе строго и склонны не оправдывать, а обвинять себя. В данном случае она осудила себя бесповоротно и считала, что, вступив в этот брак, не только лишила сына того, что давала ему наша семья, но еще и заставила его страдать от отношения к нему отчима и от той среды, в которую попал он по ее милости. Эта мысль преследовала сестру, все глубже растравляя ее рану. Все, что она видела в полку, за немногими исключениями, казалось ей безобразным. Она полюбила только романтическую сторону военных традиций, к которым с полным равнодушием относились офицеры, восторженно приветствовала рыцарские обычаи, уцелевшие от старины, умилялась до слез почестям, воздаваемым полковому знамени, и, конечно, с гордостью и любовью смотрела, как муж ее едет на статном коне во главе своего батальона, отправляясь на военную прогулку или в лагерь. Фр. Феликс, хорошо ездил верхом и очень непринужденно держался на лошади, так что жена его, смотря на него из окна, чувствовала себя почти, как шатлэна 36, провожающая своего рыцаря. Но при всей влюбленности в мужа-офицера она не могла полюбить того, что ее окружало в полку. После исключительной атмосферы нашей семьи, пропитанной духовными интересами и идеализмом, ее охватила людская пошлость во всей ее беззастенчивой откровенности, причем она видела, что муж ее, который сам был значительно выше большинства своих товарищей и уж отнюдь не пошляк, нисколько не страдает от той грязи и низкопробности, которая его окружает, и чувствует себя в полку, как рыба в воде. Ее литературные интересы были ему чужды. Ей не к кому было обратиться со своими духовными запросами, не с кем посоветоваться относительно сына. Под влиянием всех этих открытий и разочарований Ал. Андреевна стала сильно задумываться, и мало-помалу в ней произошел перелом, изменивший весь ее духовный и нравственный облик.]

Чую, как давно уже отчаялась Катя (Екатерина Андреевна), с которой у меня всё это и началось. А ведь собирался о её бедах-радостях (о сиреневом счастье) замолвить. Так, о том больше, чем по Семейной хронике (Шахматово) Марии, и добавить непросто. А та (младшая сестра), при всей искренности, увлекалась...
Ну, и помимо Катиного, я якобы намеревался о вырождениях, на примере уважаемых мною Бекетовых, плотнее развести.
И, вот – всё хожу кругами, особенно к означенному не приближаясь.
Зато кое-что полистал. Из виденного ранее, но крепко подзабытого. А где-то и по первому разу.
Вчера больше с Любовью Дмитриевной (Менделеевой) – Прекрасной Дамой – покружил. С тем (по фрагментам её дневников), что наболело-выкристаллизовалось уже с той стороны, во многом оппозиционной тётке (да маме) нашего гения.
Да многое (другое) вполглаза глянул. Разного калибра и стиля. От Владимира Орлова (Гамаюн. Жизнь Блока) и Владимира Новикова (Трудно быть Блоком...) до Инны Свеченовской (Неразгаданная тайна. Смерть Блока). Исследования всякие, воспоминания (близких друзей-знакомых)... Тьма! Как на именном сайте, так и вроссыпь. Виденное (ранее) и невиденное.
Что глянулось у Любы?! – С её Бедой-Радостью... В оппозицию.

[Несомненно, вся семья Блока и он были не вполне нормальны – я это поняла слишком поздно, только после смерти их всех. Особенно много ясности принесли мне попавшие мне в руки после смерти Марии Андреевны ее дневники и письма Александры Андреевны. Это все – настоящая патология. Первое мое чувство было из уважения к Саше сжечь письма его матери, как он несомненно сделал бы сам, и раз он хотел, чтобы ее письма к нему были сожжены. Но следующая мысль была другая: нельзя. Это теперь только литературоведческое исследование так эмпирично, так элементарно, довольствуется каким-то пошлым, а через пять, десять, двадцать лет неизбежно прибегнут к точным методам и научной экспертизе и почерков, и психических состояний, и родственных, наследственных элементов во всем этом. Ведь и со стороны Блоков (Лев Александрович), и со стороны Бекетовых (Наталья Александровна), и со стороны Карелиных (Александра Михайловна Марконет и Мария Андреевна Бекетова), – везде подлинное клиническое сумасшествие. Двоюродный брат Александра Александровича – глухонемой. Это только крайние, медицински проверенные проявления их дворянского вырождения и оскудения крови. Но неуравновешенность, крайняя «пограничность» (как говорят психиатры) типов – это их общее свойство. Если все это установить и взвесить по другому отнесешься ко всем их словам и поступкам. Иначе оценишь трагизм положения Блока среди этой любимой им семьи, но которая так часто заставляла его страдать и от которой он порой так беспомощно и так безнадежно рвался. Не даром мое коренное здоровье было ему такой желанной пристанью отдохновения. Во мне нет никакого намека патологии. Если я порой бывала истерична и повышенно чувствительна – причиной тому то же, что и при всякой истеричности женщины: с самого начала крайне ненормально сложившаяся половая жизнь. А доказательство нормальности натуры – я безболезненно перешла на положение старой женщины, как только пришло то время, без сожалений, без унизительных хватаний за молодость. Мой молодой эгоизм, который я тоже считаю нормальным (он безобразен лишь в старости, а молодость без эгоизма – вероятно тоже скорее близка к патологии) превратился в полное перенесение интересов вне себя, столь же жизнерадостное и горячее, как горяча была моя молодость. Мне не скучно; мне так же увлекательны, как были в молодости увлекательны романы, и научные интересы, и моя работа с моей бесценной ученицей, и ее успехи, и все их театральные дела. И я, будучи в корне далека от полуненормальной психики, не могла не только в молодости, но и в зрелые годы понять Бекетовых. Свойственную ненормальным двойственность я не учитывала. Поступки их не соответствовали словам и я не понимала корня, возмущалась их фальшью. Не фальшь, а гораздо более глубокий душевный дефект. Например, на словах они все меня захваливали наперебой; «любили» меня все ужасно, но... всегда стремились Сашу «не отдать» мне целиком, боролись с моей стихией здоровья, которую я ему так хотела отдать, куда хотела его увлечь. Что же оказалось в старых дневниках Марьи Андреевны и письмах Александры Андреевны? Нет слов, которыми они не поносили бы меня.]

Ну, по части оценки (чьей бы то ни было) нормальности и правдивости (с не просто фальшью, но глубокими душевными дефектами) другого, надо всегда быть настороже...
Даже с подлинным клиническим сумасшествием.
С одной стороны, с другой... С тем зеркалом (в лице другого), в котором мы видим (не признавая того) себя...
Да и с учётом того, что человек (как такой) и вовсе не есть нормальное существо (и слава Богу! Но...). Животные – куда как нормальнее (да и то – с оговорками). Ну, или наш (теперь) коварный поплечник. Я – об ИИ.
Однако.
Что-то никак (сходу) не соображу, кого Л. Д. имела ввиду, из не вполне нормальных со стороны Бекетовых, под Натальей Александровной. Попробуй тут ухвати (если от прадедов до...).
Мне что забавно?! – Попытавшись определиться с «божьей помощью» (а Н. А. Бекетовых, вообще – пруд пруди), как в издёвку, вылетаю на

Бекетова Наталья Александровна
Психолог – г. Белгород
ЗАПРОСЫ, С КОТОРЫМИ КО МНЕ ПРИХОДЯТ
Тревога и напряжение
– Постоянный внутренний тремор, даже когда всё спокойно.
– Ощущение, что «должна всё контролировать», иначе случится плохое.
– Панические атаки или страх их повторения.
Эмоциональное выгорание и апатия
– Утром нет сил вставать, вечером — только лежать в телефоне.
– Всё раздражает, близкие бесят, а потом накрывает чувство вины.
– Ощущение, что жизнь превратилась в бесконечный «день сурка».
Потеря себя и своих желаний
– Не понимаете, чего хотите на самом деле.
– Живёте «как надо», а не «как хочется».
– Страшно что-то менять, но оставаться так больше невозможно.
Сложности в отношениях
– Чувствуете, что вас не слышат, не ценят, используют.
– Боитесь одиночества и терпите то, что разрушает.
– Не умеете говорить «нет» без чувства вины.
Самооценка и границы
– Постоянно сравниваете себя с другими не в свою пользу.
– Внутренний критик громче любого комплимента.
– Позволяете нарушать свои границы, а потом злитесь на себя.
Тяжёлые чувства: вина, обида, стыд
– Годами носите в себе обиду на родителей или бывших партнёров.
– Чувство вины включается даже там, где вы не виноваты.
– Стыдно за свои желания, внешность, эмоции.

Ну, прямо в духе:  – Вызывали!?
Так у нашей современницы ещё и диссертация была

Экспрессивное словообразование в современных медиатекстах (на материале суффиксальных имен существительных): диссертация ... кандидата филологических наук: 10.02.01 /

И чем не в подмигивание герменевту (от психолога-филолога)?!
Шучу, конечно. Но меченую Любой Бекетову пока не откопал (правда, не больно и напрягался).
А вот (в нашу тему, или – к нашему вопросу) – от Марка Смирнова. Из его книги «Последний Соловьёв».

[За учёными степенями и степенями родства таился огромный и насыщенный мир, бесконечное разнообразие духовной жизни. Эта среда, по-европейски интеллектуальная, была по-европейски же либеральна,  чем довольно резко отличалась от той части интеллигенции, которая основным признаком интеллигентности полагала революционность, а не научное или литературное творчество. Но и в этой академической среде имелось множество оттенков. Для семьи Бекетовых, например, в которой рос Блок, был характерен устоявшийся быт не слишком оскудевшего дворянства: с поместьем, традициями, спокойным, размеренным существованием, в меру сбалансированными симпатиями и антипатиями. О своей же родне Соловьёв писал: «Талантливость одних здесь возмещается болезненностью и вырождением других. Нарушена какая-то норма. Дед Сергей Михайлович был богатырём, но, очевидно, человеку большого умственного труда нельзя безнаказанно плодиться и множиться. Я вижу, как от нашего семейного ствола грустно отпадают благоухавшие, но худосочные ветви». Предшествовавшее Сергею Соловьёву поколение действительно было отмечено печатью упадка, распада традиционного существования. Между братьями Соловьёвыми – Всеволодом и Владимиром – с юности разгорелась вражда; позже и другие члены семьи (кроме матери и старшей сестры Веры) порвали отношения с Всеволодом, когда тот, разведясь с женой, вступил в брак с её младшей сестрой. После того, как он в искажённом виде напечатал «Записки» С.М.Соловьёва, навсегда прекратили общение с братом уже и Владимир, и Михаил – самый мягкий из них троих. Их отношения во многом напоминают отношения братьев Карамазовых; не исключено, что сходство это не случайно: ведь Достоевский был знаком с Соловьёвыми. Неладно обстояли дела и в жизни родственников из семьи Коваленских. Воспоминания Сергея Соловьёва открывают тягостную картину сумасшествия его тётки Александры Михайловны Марконет и дяди Виктора Михайловича Коваленского.]

Талантливость одних возмещается болезненностью и вырождением других. Нарушена какая-то норма. Очевидно, человеку большого умственного труда нельзя безнаказанно плодиться и множиться.
Да ужжж...
Сергей Михайлович Соловьёв, внук своего полного тёзки деда-историка (1820-1879), племянник знаменитого философа Владимира Соловьёва (1853-1900), так зашедшего (своим символизмом) ещё юному Александру Блоку, был не только другом последнего, но и его троюродным братом. По материнской линии. Ибо уже его бабушка (Александра Григорьевна Коваленская, урождённая Карелина, замечательная детская писательница, 1829-1914) приходилась родной сестрой бабушке Блока Елизавете Григорьевне, душе той Шахматовской усадьбы.
Всё там, между этими родами, настолько запутано, что мне порой кажется, что родство между Блоком и Соловьёвыми было ещё более витиеватым. Кроссворд! Паутина...

В те дни под петербургским небом
Живет дворянская семья.
Дворяне – все родня друг другу,
И приучили их века
Глядеть в лицо другому кругу
Всегда немного свысока.
Но власть тихонько ускользала
Из их изящных белых рук,
И записались в либералы
Честнейшие из царских слуг,
А всё в брезгливости природной
Меж волей царской и народной
Они испытывали боль
Нередко от обеих воль.
Всё это может показаться
Смешным и устарелым нам,
Но, право, может только хам
Над русской жизнью издеваться.
Она всегда – меж двух огней.
Не всякий может стать героем,
И люди лучшие – не скроем –
Бессильны часто перед ней,
Так неожиданно сурова
И вечных перемен полна;
Как вешняя река, она
Внезапно тронуться готова,
На льдины льдины громоздить
И на пути своем крушить
Виновных, как и невиновных,
И нечиновных, как чиновных...
(А. Блок. Возмездие, из Первой главы)

Вот-вот... Все родня друг другу. Лермонтовы, Тургеневы, Тютчевы, Соловьёвы...
А в той книге, Марка (Валерия Аркадьевича) Смирнова (р. 1951), изданной в 2014 г., много чего интересного. Интересен и сам Марк-Валерий, по отцу Велицкий. Своими религиозными исканиями-метаниями. В духе того же Владимира Сергеича (Соловьёва), ставшего главным предметом его исследований.
Смирнов является заместителем главного редактора журнала «Наука и религия», откуда (по номерам от 2011-го) мне и удалось зачерпнуть две первых главы-части. На остальное там что-то требуют (каких-то регистраций и пр.). Точно так же не получается поднять и отдельное (книжное) издание. Когда-то на подходящих к тому сайтах я обживался, но пароли те потерялись, а напрягать по-новой уже и не с руки.
А вещица (Последний Соловьёв), судя по прихваченному – совсем недурна...
Буквально один момент. Оттуда:

Дом Михаила Сергеевича и Ольги Михайловны Соловьёвых стал своеобразным салоном творческой и академической интеллигенции Москвы; здесь бывали В.Я.Брюсов, П.В.Безобразов, Н.А.Попов, С.Н.Трубецкой, Г.А.Рачинский и, конечно, Вл.С.Соловьёв.
В поэме «Первое свидание» Андрей Белый (которого «привёл» в литературу Михаил Сергеевич Соловьёв) блистательно запечатлел воспоминание о доме Соловьёвых:

Михал Сергеич Соловьёв,
Дверь отворивши мне без слов,
Худой и бледный, кроя плэдом
Давно простуженную грудь,
Лучистым золотистым следом
Свечи указывал мне путь,
Качаясь мерною походкой,
Золотохохлой головой,
Золотохохлою бородкой, –
Прищурый, слабый, но живой.
Сутуловатый, малорослый
И бледноносый – подойдёт,
И я почувствую, что – взрослый,
Что мне идёт двадцатый год;
И вот, конфузясь и дичая,
За круглым ласковым столом
Хлебну крепчающего чая
С ароматическим душком;
Михал Сергеич повернётся       
Ко мне из кресла цвета «бискр»;
Стекло пенснэйное проснётся,
Переплеснётся блеском искр;
Развеяв веером вопросы,
Он чубуком из янтаря, —
Дымит струями папиросы,
Голубоглазит на меня;
И ароматом странной веры
Окурит каждый мой вопрос;
И мне навеяв атмосферы,
В дымки просовывает нос,
Переложив на ногу ногу,
Перетрясая пепел свой...
Он – длань, протянутая к Богу
Сквозь нежный ветер пурговой!
Бывало, сбрасывает повязь
С груди – переливной, родной:
Глаза – готическая прорезь;
Рассудок – розблеск искряной!
Он видит в жизни пустоглазой
Рои лелеемых эмблем,
Интересуясь новой фазой
Космологических проблем,
Переплетая теоремы
С ангелологией Фомы;
И – да: его за эти темы
Ужасно уважаем мы;
Он книголюб: любитель фабул,
Знаток, быть может, инкунабул,
Слагатель неслучайных слов,
Случайно не вещавших миру,
Которым следовать готов
Один Владимир Соловьёв...
Я полюбил укромный кров —
Гостеприимную квартиру...

<...> О.М., жена его, – мой друг,
Художница – (в глухую осень
Я с ней... Позвольте – да: лет восемь
По вечерам делил досуг) –
Молилась на Четьи-Минеи,
Переводила де Виньи;
Её пленяли Пиренеи,
Кармен, Барбье д'Оревильи,
Цветы и тюлевые шали –
Всё переписывалась с «Алей»,
Которой сын писал стихи,
Которого по воле рока
Послал мне жизни бурелом;
Так имя Александра Блока
Произносилось за столом
«Серёжей», сыном их: он – мистик,
Голубоглазый гимназистик:
О Логосе мы спорим с ним,
Не соглашаясь с Трубецким,
Но соглашаясь с новым словом,
Провозглашённым Соловьёвым…
--------------------------------

Михаил Сергеевич (1862-1903), брат и единомышленник (в отличие от их старшего брата Всеволода (1849-1903)) Владимира Соловьёва. У них и сёстры были интересные.
Ольга Михайловна (видная художница), двоюродная тётка Блока, была шестью годами старше мужа. Застрелилась... В день его смерти (29 января). С горя. Сыну тогда и 18 не было.
Однако снова прервусь.

6-7.06.2026

На фото Франц Кублицкий-Пиоттух (отчим Блока) и его жена (мама Александра Александровича)