Ах, война

ТАК БЫЛО!
"А те, кто пал на поле брани,
Кто жил по карточкам в тылу,
Остались вы на веки с нами,
Мы не забудем ту войну!!!"
    С самого начала, когда я ступил на ростовскую землю, у меня всё время вертелась в голове мысль, что здесь шли бои. Когда бродил по улицам Таганрога, мне эта мысль постоянно не давала покоя. Никак не укладывалось в голове, что там, где я хожу, шла кровопролитная война, ходили немцы, пытали и убивали людей. Я сейчас живу в доме, напротив которого находился в то время немецкий штаб, а недалеко — склад немецких боеприпасов, так мальчишки до сих пор находят гильзы и оружие.
    Возле Таганрога располагаются Самбекские высоты, где долгое время стоял фронт и шли ожесточённые бои. Там всё перерыто траншеями и есть немецкое захоронение, местные жители вели раскопки и находили германское вооружение. Мне один сосед, дед, рассказывал свои детские воспоминания. Он мальчишкой видел, как пришли немцы в город, как расстреливали людей, взрывали здания. А когда они зашли в школу, то он выпрыгнул в окно со второго этажа…
У нас в городе очень красивый парк, в своё время он являлся одним из красивейших в стране. И тот же самый сосед рассказал, что во время войны в нём хоронили убитых немецких солдат, а справа от аллеи был похоронен немецкий генерал. Всё было в бетоне и мраморе. Когда пришли наши освободители, то захоронение взорвали и ещё долго в парке валялись куски бетона. На солдатских могилах немцы ставили берёзовые кресты. После освобождения города их растащили на дрова, а сами могилы сравняли с землёй…
    На свой очередной день рождения я поехал в гости к старшей сестре в Новошахтинск. Долгое время пытался разговорить её, расспрашивая о наших родителях, о том, как им жилось в войну, как выдюжили. Сестре Вере сейчас восемьдесят два года, во время войны она была рядом с мамой и перенесла с ней все тяготы и невзгоды. Мне пришлось прибегать к разным ухищрениям, задавать наводящие вопросы, успокаивать, а она всё твердила: «А кому это надо, а кому это интересно?» Когда я написал всё, несколько дней ходил и думал, а стоит ли рассказывать об этом, но решил, что стоит!
    До войны папа с мамой плавали на пароходе по Амуру. Мама работала официанткой, а папа — механиком. Потом пошли дети в радость и вдруг — война.
    Дальше пишу со слов моей сестры Веры…
«Наши родители во время войны жили в Благовещенске, оттуда папа и ушёл на фронт. Осталась мама с пятью детьми-погодками одна. Старшей, мне, было семь лет. Жить было не на что, и мама решила переехать в с. Троицкое, к бабушке. Приехали, дедушка уже был болен, не вставал и вскоре умер. Остались мы в их домике — мама, пятеро детей, бабушка и мамина
сестра Нонна со своим сыном. Бабушка была старенькая и сидела дома, а мама работала нянечкой, по утрам же ходила на берег Амура, там перебирали рыбу, пласта- ли её и засаливали, затем куда-то увозили. Трудились бесплатно — это было для фронта. Брать с собой ничего было нельзя, лишь кое-когда перепадали сердечко и печёнка. Ради этого и работали. Иногда попадалась мелкая рыбёшка. Её откидывали, на стол вешали ведёрко и в него всё складывали. Я приходила, забирала ведёрко и несла его домой, а бабушка варила.
    Так и жили в Троицком, пока не забрали у нас дом. Пришёл гегемон и всех выселил, невзирая на пятерых детей. Живи, где хочешь. Нам нужно было заплатить последний взнос кредита, а платить нечем. Дедушка умер, а пока папа на фронте проливал кровь, его семья была обречена на вымирание, жила на подножном корме, а в семье — пятеро детей, мал мала меньше. Мы тогда переехали в барак.
   Учиться я пошла с восьми лет, походила и заболела воспалением лёгких. Папа стал с фронта писать письма, разыскивать семью, а мы ведь переехали. Однажды мама получила письмо. В конверт была вложена фотография, где папа сфотографирован в гимнастёрке с орденом Красной Звезды. Он писал: «Я вас разыскиваю, найти не могу, если вы здесь, отзовитесь». А мамина сестра Галя в селе Троицком работала в редакции. Она забрала письмо и прочитала его по радио. Папа был малограмотный, зато у него был хороший слог, и письмо было очень патриотичное, а портрет где-то затерялся… Часть, в которой он воевал, дошла до Берлина. Папа расписался на   Рейхстаге.   Его   забрали на войну в морской флот, а после часть переформировали, до Берлина он дошел старшиной роты. Мама осталась в войну одна с пятью детьми Благовещенске. С едой было очень трудно, мы, чтобы не умереть с голоду, ходили по полям, собирали перезимовавшую сгнившую картошку, приходили домой, чистили, мыли и жарили оладьи. Так, наверное, жили многие семьи, отцы которых воевали, наша — не исключение.
  Сначала проживали у бабушки. Обуви не было дома никакой. Бабушка сошьёт из ваты какую-нибудь накидку и ходим, а похолодает — вот и воспаление лёгких. Летом бегали босиком, зимой были одни туфли на всех. Потом переехали в Благовещенск.
   Мама пошла работать в строительный техникум уборщицей. И ещё там была ставка истопника. Мама устроилась с условием, что мы будем помогать носить дрова, иначе не брали. Вечером ходила топить печку, а мы подносили дрова. Уже было ничего, и бабушка нам помогала. Меня она брала на выходные, на каникулы, чтобы остальным стало чуть легче. Случалось, что нам вообще нечего было есть. И вот раз прибегаю домой, а мама повесилась. Смотрю — висит, я сразу к ногам, поднимаю её, а сама ору как сумасшедшая. Люди набежали и сняли её. Спасло то, что она сделала это на шарфе, который не успел затянуться. Мама долго плакала, рыдала, обнимала нас и кричала криком. А мы, бедные и голодные, жались к ней и не могли
понять, почему так случилось. Потом она всю жизнь мучилась горлом.
    Первой потерей стал брат Валера. Мама на работе, а нам есть-то хочется.
Пойдём в поле, насобираем сои, накормим его — маленькие были, ничего не понимали, вот он животиком и страдал. В общем, сначала ребёнка потеряли, потом жильё, ничего не осталось. Маме было 25, а папе в 1941-м — 29 лет. Как-то тётя Нонна ещё   девчонкой   опоздала   на   работу. А во время войны с этим было строго, и дали ей год тюрьмы. Ей тогда исполнилось где-то 18…
    Выживали все, кто как мог. У мамы был дядька, у них не было детей, и жили они нормально. Мы же дожили до того, что и есть нечего. Ну что там мамина зарплата уборщицы?! Папы нет. Пособия нам никакого не давали. В бараке стояли два топчана, ну и мы, пять человек. Дядя Андрей предложил взять Любу, среднюю дочку, к себе, чтобы семье хоть как-то стало легче жить. Люба ещё в школу не ходила, была маленькая, чёрненькая, симпатичная девочка.
    В общем, взяли они её к себе, одели, кормили. Ей там, бесспорно, нравилось. Приходила домой, а потом шла обратно. Постепенно зашёл такой разговор: «Давайте мы её удочерим. Станет жить у нас и будет нам как дочь». Мама, конечно, была против этого и написала отцу на фронт.
    Папа категорически отказался: «Нет, мать, ты сбереги мне всех детей». Тогда мама забрала её и вообще не пускала в гости. Когда я переболела, то была настолько слабой, что ходить не могла, лежала. От этого начались пролежни. Мама возьмёт меня на руки и ходит плачет: «Только Валеру потеряла, не дай бог еще одну».
    В колхозе выращивали сою, целое поле было засеяно, этим и кормились. Потом мама меня повела к врачам. У меня нашли полное истощение и выписали талоны на обед. Нужно было ходить в столовую и есть. И вот мама ходила туда и отоваривала эти талоны. Дадут ей там на первое суп, второе, кусочек хлеба, компот или чай. Она положит первое и второе вместе, а что там — ложка того и другого.
    Летом лебеду наварит, в мою похлёбку запустит, и всё это мы едим. Из лебеды суп варили, она не ядовитая, нормальная. Однажды я получила хлеб. Целый кирпичик хлеба и к нему маленький довесок, наверное, одну треть от кирпичика. И, пока несла домой, съела этот довесок. Я всегда хотела есть, шла домой и потихонечку ела, ела и съела. Мама так на меня кричала, даже ударила: «Что ж ты наделала! А что остальные будут есть?» А потом мы обнялись и рыдали во весь голос. После я никогда не смела даже смотреть на хлеб, как бы мне ни хотелось кушать.
    Однажды у меня украли карточки на декаду. Обычно отрезали одну третью часть от них и убирали. Вот у меня и вытащили на девять дней. Я была старшая, мне было, наверное, лет восемь, только получила хлеба на один день, и кто-то остальные выкрал.
   Боже, что было! Мама чуть в петлю голову не засунула. Куда нам деваться, как мы будем жить, что есть? У меня сейчас такой возраст, что я вспоминаю и всё переживаю заново. За ночь прокручивается вся моя жизнь. Это было ужасно. Никогда бы никому такого не пожелала. Как говорил наш папа: «Хватили горячего до слёз».
    В войну я была старшей из детей и пропустила сквозь себя всё то, что пережила наша мама. Маленькие, помню, кричат: «Мама, я есть хочу, мама, дай мне хлеба!» А что поделаешь? Мама потому и курила во время войны, что всё отдавалось нам, детям. Отдаст хлеб, а сама закурит папироску, и вроде как голод отступает. Главное было — сохранить детей. Сама еле ходила — высокая, длинная, худая. На нас вначале выдавали пособие, а когда папа пропал без вести, нам ничего не давали, совсем».
    Сестра рассказывала,   что   когда   папа   вернулся с фронта, то у него все мышцы на ногах и спине были содраны взрывом от гранаты, и поэтому он ходил даже летом в ватных брюках, а иначе мерзли ноги.
    Я сейчас корю себя за то, что не расспросил в своё время о его военных годах…
Остались в памяти лишь короткие отрывки из его рассказов: о том, как ходили в атаку и он, как все, кричал: «За Родину, за Сталина!», как убили его друга (тот только приподнялся из окопа — и нет бойца), как сам был ранен фашисткой гранатой… И всё, жаль…
    Много наград он так и не получил из-за ранений. Дома в шкатулке хранились только справки о наградах. Недавно я сделал то, на что уже давно не хватало времени.
«Походил» по сайтам и, наконец, нашел в архивах один из наградных листов моего папы — о награждении Бондаренко Михаила Кирилловича медалью «За отвагу». Это подарок мне ко Дню Победы. Вечная память герою!
    Папа призывался в Благовещенске, и, наверное, там есть какие-то архивы, где он упоминается, попробую отыскать. Про его орден Красного Знамени я услышал впервые, остальные награды лежали дома — в виде справок о награждении. Одну справку помню хорошо — «О награждении Бондаренко Михаила Кирилловича орденом Богдана Хмельницкого».   Таким же был награждён и Брежнев. Когда я учился в Хабаровске, отправил все справки в Подольск, в архив, и награды пришли. Я, правда, их не видел, но сестра рассказывала, что у папы, когда его хоронили, весь пиджак был в орденах и медалях.