Слой дешёвой позолоты

Он говорит «родник», а сам давно не видел
ни одного ручья, кроме воды из крана.
Он пишет «вечность», а часы купил
на «Алиэкспрессе» — с позолотой, без механизма.

Он верит в то, что пишет. Вот это страшно.
Не в то, что кровь заменили водой —
в то, что он сам поверил, будто его слова
кому-то нужны. Кроме него самого.

«Без бескорыстья», «пользуют и доят» —
он говорит о людях, а сам сидит
и сочиняет о любви, ни разу не выйдя
на улицу, не купив хлеба, не сказав
«здравствуйте» консьержке. Он её не замечает.
Она не вписывается в его высокий слог.

Он разбил гитару? Нет. У него нет гитары.
Он перерезал струны под звук телевизора?
Он просто не умеет играть. И петь — тоже.
Но написать «струна лопнула» — это легко.
Это красиво. Это про чувства. А чувства
у него — как декорации в театре.
Издали похоже. Вблизи — фанера.

Я не хочу больше это читать.
Я хочу, чтобы он вышел на балкон
и увидел, как дворник метёт листву.
Как ребёнок упал с велосипеда.
Как женщина плачет на лавочке, закрыв лицо
ладонями. И не смог найти рифму.

Потому что настоящая боль не рифмуется.
Она задыхается. Она ломает размер.
Она начинается с «мне сегодня позвонила мама»
и заканчивается многоточием, потому что
дальше — тишина. Которую не натянешь
на «божественный дар» и «нектар».

Я не гений. Я просто устал от фальши.
От того, что люди пишут «вечность из льда»,
а сами боятся замерзнуть в очереди
за кофе. От того, что «родник души иссох»
у того, кто ни разу не был в настоящей
засухе. Когда нет воды — и некому
принести. И ты пьёшь слёзы. Не свои — чужие,
потому что своих уже нет.

Дешёвая позолота. Она лупится.
Под ней — пластик. И надпись «Сделано в Китае».
Вот и весь секрет. Вот и вся высокая поэзия.
Мы это заслужили. Мы это покупаем.
Мы это читаем и думаем: «Как красиво».

А надо думать: «Где он был, когда
умирал мой отец? Где он был, когда
я не спал третьи сутки, потому что боялся
закрыть глаза?» Его не было. Он писал
про «вечность». Удобно. Безопасно.
И главное — никто не спросит, а как сам?

Я не хочу на него злиться. Я хочу,
чтобы он замолчал. Надолго. До тех пор,
пока не поймёт, что поэзия — это не
«чаша с нектаром». Это — стакан воды
в три часа ночи, когда нечем запить таблетку
от головы. И соседи сверху опять шумят.
И ты один. И никто не придёт.

Вот тогда, может быть, он напишет
одну строчку. Не красивую, не правильную.
Ту, от которой у него самого перехватит горло.
И её никто не напечатает. Потому что
она не продаётся.

А пока — слой дешёвой позолоты.
И под ним — ничего.