Голос

Она звонит по воскресеньям. Всегда.
Вопрос один и тот же: «Ты ел?» И пауза —
чтобы я спросил про давление. Я — годами
отвечаю одно: «Всё нормально, мама».

Я не помню, когда перестал рассказывать правду.
Наверное, в тот день, когда она сказала:
«У твоего отца нашли…» И не договорила.
А я не спросил. Просто купил билеты.

Теперь мы говорим о погоде. О том, что снег
не вовремя. Что картошка в этом году мелкая.
Я слушаю её голос и понимаю: он стал тоньше,
как будто нить, которую кто-то перетирает

каждый день. И однажды она оборвётся
посередине фразы. Я знаю это. И она знает.
Но мы оба делаем вид, что речь о свекле
и о том, что сосед сверху опять заливает.

Я приезжаю раз в полгода. Она встречает
на автобусной остановке — за полчаса до прибытия.
Гладит мою куртку, хотя на ней ни пылинки.
Ставит на стол тарелки — на три персоны.

Папина — пустая. Я смотрю на неё и молчу.
Она говорит: «Он бы гордился». И добавляет:
«Ты так похож на него, когда хмуришься».
Это ложь. Но я киваю. Потому что правда

убьёт её. А может, меня. Неважно.
Мы пьём чай с вареньем — тем самым, из крыжовника,
который она варит до сих пор, хотя ей тяжело
держать кастрюлю. Я предлагаю помочь.

Она отказывается. Говорит: «Ты гость».
Я не гость. Я тот, кто забыл, как стареет
её голос. Тот, кто не заметил, как у неё
появилась седина. Тот, кто не спросил,

когда она перестала красить волосы.
Я не помню. Она не напоминает.
Мы сидим на кухне. За окном — темно.
И я вдруг понимаю, что не знаю, какая у неё

любимая песня. Какое платье любила в молодости.
Как они познакомились с отцом. Всё это
уйдёт вместе с ней. А я не спросил. Не спросил.
И теперь уже никогда не спрошу. Потому что

боюсь. Не ответа — себя. Того, что мне будет
всё равно. Или не всё равно — но поздно.
Она звонит в следующее воскресенье.
Я беру трубку. Говорю: «Всё нормально, мама».