Таёжное озеро

      Случилось это в середине двухтысячных годов. Я ехала на поезде из одного сибирского города  в другой. Почти весь день  была в купе одна, читала журналы, взятые с собой в дорогу, смотрела в окно, наблюдая, как меняется природа и окружающий ландшафт. Но поздно вечером, в вагон зашли  четверо: мужчина  и трое подростков. Мальчишки быстро рассовали сумки и рюкзаки, и сразу же улеглись спать. Мужчина же выходил курить и долго смотрел в ночное окно. Мимо пробегали другие поезда, леса, поля и небольшие полустанки. Они уже были едва различимы  в сумерках, но возможно, ему и не надо было вглядываться, достаточно было равномерного стука колёс, чтобы уноситься в какие то свои далёкие воспоминания. 
     Многие уже спали, но мне не хотелось. Я сходила в конец вагона и налила  из титана кипяток в гранёный стакан. Стакан был вставлен в красивый, серебристый подстаканник с эмблемой железной дороги. Заварила из пакетика с такой же эмблемой горячий, чёрный чай. Достала мятные пряники. Предложила почаёвничать своему новому попутчику. Он согласился. Назвался Артёмом. Так и разговорились. В поезде на ночь выключали свет, мы почти не видели друг друга, лишь силуэты выплывали из темноты вагона в те моменты, когда поезд проезжал мимо какой-нибудь станции, освещённой фонарями.
 —    Большая у вас компания, — сказала я,  кивнув на полки, где разместились трое мальчишек. — А вы, в каком купе? Могу, если хотите поменяться, чтобы вы все вместе ехали.
 — Да, семья у нас большая — согласился попутчик. — Но это только половина, вторая дома осталась. А я рядом буду, в соседнем купе, там полка верхняя, неудобная для вас. Да и ехать нам всего одну ночь. 
— А куда  путь держите? — спросила я.
—  На чудесное таёжное озеро. И вздохнув, добавил:  — Когда-то я был там очень счастлив. Надеюсь, что и детям понравится.
 — А что за озеро такое? И почему оно такое чудесное? — заинтересовалась я.
 — Могу рассказать, если интересно, всё равно не спится. Да и не смогу сейчас уснуть. Слишком много воспоминаний  нахлынуло.
 — Конечно, интересно, — ответила я.
     Артём отставил стакан с чаем и поведал мне свою историю.

       Я с детства люблю природу. Лет с пяти отец стал брать меня с собой на рыбалку, да и просто в лес – по грибы, ягоды и шишки.  Это было счастьем: собирать дары природы, радоваться тишине и  чистейшему воздуху,  «пить его большими глотками», как говорил отец, а затем  везти домой полные корзины запасов, чувствуя себя добытчиком.
      Рыбачить с удочкой в то время мне было не очень интересно, я просто любил сидеть у воды,  прислушиваться к звукам и запахам вокруг, наблюдать  за природой кругом. Отец подсмеивался надо мной, говоря, что я «рыбак с печки бряк», так как не слежу за поплавками, а витаю где-то  в облаках. Да так оно поначалу и было. Я смотрел, как горизонт реки справа соединяется с небом, и чувствовал себя песчинкой в этом огромном мире. Затем переводил взгляд налево, видел излучину реки и домики за рекой, маленькие – маленькие избушки, огородики, извилистые дороги, которые издалека казались игрушечными. Из-за этой многокрасочной панорамы, свежего воздуха с запахом рыбы и водорослей, я и любил походы на рыбалку. И не только за это. А за то, что отец, вечно занятый на своей важной работе и мало бывавший дома, на рыбалке расслаблялся и  рассказывал много интересного.  И меня слушал внимательно, не спеша. Время в такие минуты будто останавливалось. Обычно мы ездили не так  далеко, рано поутру – уже в пути, к ночи возвращались, лишь изредка оставались где-то с ночёвкой.
         Но, однажды, в отпуск отца, мы  выехали на целых десять дней на далекое таёжное озеро. Эту  поездку я запомнил навсегда, как самый лучший подарок на свой десятый день рождения.   Давно уже я мечтал провести день рождения не за семейным столом, а где-нибудь в лесу, в шалаше или в палатке. И вот, наконец-то, моё желание сбылось.
          Живописное с  песчаным дном и словно  нарисованное на картине зеленоватое озеро было  глубоким и прозрачным. Слева от него толпились камыши, а справа воду обрамлял обрывистый желто-коричневый берег, заросший травой и кустами. А перед самым центром озера -  уютная полянка, вся усыпанная шишками от уходящих вверх вечнозеленых, могучих кедров. Шишки активно собирали и лущили своими ловкими лапками, не пуганные никем бурундуки и белки, снующие то тут, то там по тяжёлым кедровым веткам.
       Сидя на этой поляне, я слушал лесные звуки и шорохи,  перебирал чистейший, крупный, жёлтый песок, струившийся сквозь пальцы. Представлял, что вот также, наверное, только давным-давно, промывали золото в тайге первые золотодобытчики. Затем подходил  к елям и кедрам, трогал хвою и нюхал её. Наблюдал, как по складкам коры со сгустками стекающей из трещинок смолы, бегают, огибая липкие места, вечно занятые муравьи, спешащие по своим важным делам.
     Рано утром  мы с отцом рыбачили, а по вечерам под потрескивание костра, на котором варилась уха из щуки или окуня,  вели задушевные разговоры. Отец рассказывал интересные  истории из своих экспедиций,  делился премудростями хорошей рыбалки.  Он был геологом и объездил всю Сибирь и Дальний  Восток, ездил на Магадан и  Чукотку. Искал и добывал золото,  работая  на золоторудных месторождениях. Работу свою любил, но настоящей страстью его была рыбалка, особенно на окуня.
     Рассказывая о повадках окуня, обычно малоразговорчивый отец, оживлялся, говорил много и с удовольствием. От него я и узнал, что окунь бывает светлый и чёрный, не боится шума, любит ямы и омуты и что ловить его надо только днём до наступления сумерек. Хорошо, если нет жары, ведь в жару окунь уходит на глубину, а вот в прохладную и ветреную погоду -  начинает активничать.    Окуни идут на кормёжку обычно стаей и  недалеко от берега. И этой же дорогой возвращаются. Поэтому мы выходили  на «тихую охоту» ранним утром на надувной лодке, а затем выжидали и подстерегали рыбу на обратном пути. Часто и чайки помогали нам выследить окуня. Когда стая окуней гналась за мальками других рыб, выгоняя их к поверхности воды, то вездесущие, озёрные чайки тут же слетались на этот бесплатный пир. 
         Постепенно и я увлекся рыбалкой, появился азарт. Отец учил меня  находить  в озере перепады глубин. Именно там,  на изломе донного рельефа, по его словам, обитал самый крупный, аж до трёх килограммов окунь.    И хотя такого матёрого окуня мы не выловили в тот раз, я верил, что когда мы опять приедем на это озеро, нам обязательно попадётся самый большой экземпляр, и мы попадем в книгу рекордов Гиннеса.
      Всё время, что мы жили с отцом в тайге, ели только рыбу, но не уставали от однообразия, всё было вкусно на свежем воздухе: и уха, и ароматная рыба, запеченная на углях.  Уху варили полевым способом. В котле, подвешенном на палку, лежащую на двух рогатинах, воткнутых в землю, кипела вода и разваривалась рыба. Никакой картошки и лука. Только рыба, вода и соль. Вкусный запах ухи соединялся с дымом от костра и влажной свежестью, идущей с озера.
      Я  потом часто вспоминал эти неспешные посиделки с отцом у вечернего костра в окружении темноты, сомкнувшейся вокруг. Лишь свет от костра выделял  загорелое  лицо отца, которое будто парило само по себе среди густой темноты. Тайга захватывала своей древней и вечной красотой. Я смотрел на пламя костра, на искры, взмывающие ввысь в бездонное небо, на тени, сгустившиеся  вокруг. Слышал громкое потрескивание сухих веток, сгорающих в  костре и  тихое стрекотание кузнечиков откуда-то издалека, из той темноты, которая окружала костер и нас - двух родных людей, сидящих друг перед другом.
      В последний день перед отъездом, мы дольше обычного засиделись у костра, прощаясь с тайгой. Знали, что завтра утром, сдув лодку и собрав палатку, запаковав засоленный и подвяленный улов, высушенные грибы и орехи, отправимся снова на станцию Тайга.
      В тот вечер мне было не по себе,  как-то грустно и зябко. Появилось вдруг предчувствие, что это последняя наша поездка с отцом на природу. Я подсел поближе к  костру, чтобы сохранить тепло, обнял себя за плечи.  Отец, заметив, что я замёрз, пошевелил палкой в костре, затем подбросил в него  новых веток.  Пошел  жар, лицу и рукам стало теплее, но в спину подул холодный ветер, который снова принёс влажный запах озера и прибрежных трав. Вдруг резко закричала какая-то ночная птица. От неожиданности я вздрогнул.  Но рядом был отец, который подсел и обнял меня. Сразу стало тепло и спокойно.
        За нами стояла палатка, а в ней – всё самое необходимое, чтобы выжить в тайге. Удочки, спальные мешки, запас сухарей и чая, спички, нож, ружье и топорик, а также большой фонарь. Всё это мы соберем завтра вместе со всем уловом и покинем навсегда это чудесное, сказочное, это удивительное место,  где мы с отцом так понимали друг друга…Так думал я тогда и грустил. Потому что  появилось стойкое ощущение, что это первая и последняя встреча с чудесным озером. Слишком она прекрасна, чтобы повториться.  Но в тот раз я отогнал от себя эту мысль.   
          И снова всё было хорошо и спокойно. Я прислушивался к шорохам и плеску воды,  наблюдал, как языки пламени гуляют по валежнику и лижут котелок с начинающей закипать ухой. Смотрел, как в  темнеющее небо  плывет сизый, смолистый дым от кедровых веток в костре и струится ароматный дымок  рыбного варева. А затем — зачерпывал  старой отцовской оловянной ложкой густую, наваристую уху и наслаждался её неповторимым, смешанным  с дымком, вкусом. Вкусом, который никогда не бывает у сваренной в городе ухи. А потом я молча сидел, прижавшись к отцу, впитывал в себя напоследок таёжные запахи и звуки тайги. И это было блаженством…
    
       Вскоре,  я  случайно узнал, что отец у меня неродной. И сразу почему- то показалось, что я  уже давно был готов узнать этот факт. Из детских воспоминаний тут же выплыли и выстроились в логическую цепочку разнообразные пазлы, которые и подтверждали мои ранние, хоть и очень смутные, но догадки.
  Вот мать разбирает фотоальбом, показывая отцу то один, то другой снимок младших детей и говорит, что малыш улыбается, как папа. Про меня же - старшего, ни слова. Будто и не похож я ни на кого… А вот давний снимок всей семьи: мама, папа и пока ещё двое детей. Я  - самый старший, стою между родителями. Мне пять лет. На коленях у матери уже годовалая дочка. Еще через пять лет появится братишка.
      Родители жили не богато, как почти все в советское время. Отец, словно кочевник, дома бывал редко. Бывало, приезжал на неделю - две, а то и на следующий день могли вызвать, чтобы срочно ехать в другое место. Я скучал без него и очень любил те дни, когда отец возвращался домой. Мать всегда готовилась к его приезду, тщательно убиралась в доме, а затем пекла любимые отцом пироги с рыбой. И тогда пряный дух теста и рыбы смешивался и стоял в доме целый день. Отец любил, чтобы рыба в пироги складывалась не кусками, как делают большинство хозяек, а целиком, вместе с костями и головой. Но мать, хоть и шла ему навстречу, рыбьи головы всё-таки убирала и отдавала их коту Коське.
       Когда отец приезжал, вся семья усаживалась за круглым праздничным столом в зале, а не как в обычные дни – на кухне. По этому случаю бережно доставался из серванта хрусталь: красивые, высокие бокалы для самодельного вина и большие вазы для салатов. Мать надевала нарядное платье. С зеленым фоном крепдешина красиво сочетались рябинового цвета янтарные бусы и серьги, которые покачивались, когда мать, закидывала голову назад,  звонко смеясь над шутками отца. После еды, отец доставал гитару и пел свои любимые песни:  «А ты, улетающий вдаль, самолёт в сердце своём сбереги. Под крылом самолёта о чем-то поёт зелёное море тайги…».   Мать подпевала отцу:  «Пусть полным-полно набиты мне в дорогу чемоданы: память, грусть, невозвращённые долги... А я еду, а я еду за туманом, за мечтами и за запахом тайги.».     Слова эти завораживали. Хотелось всё бросить и поехать с отцом далеко – далеко, за тридевять земель. А потом запевала мать красивым грудным голосом свой любимый романс:  «Целую ночь соловей нам насвистывал, город молчал, и молчали дома. Белой акации гроздья душистые, ночь напролет нас сводили с ума».
   В такие моменты  родители смотрели друг на друга по-особенному и взгляды их были такими глубокими и тёплыми, что мне внезапно становилось неловко и очень одиноко, будто мама забирала у меня моего дорогого отца, а отец - маму. А сам я, их сын, почему то оказывался лишним…
      В раннем детстве  я залезал на колени к отцу и трогал пуговицы на его одежде. А ещё любил рассматривать фотографии, что отец привозил и присылал из своих экспедиций. Как-то, уже учась в третьем классе и очень скучая по отцу, я целый вечер перечитывал от него письма и рассматривал фотографии. В это время к нам пришла соседка тётя Катя. Поговорив с матерью на кухне о том, о сём, она спохватилась, что прошёл уже час и надо бежать домой. Проходя мимо меня, и застав меня всё  в той же  позе перед письмами,  удивленно и неосторожно произнесла:  —  Надо же, кровь неродная, а как тянется к отцу. И тут же поймала гневный взгляд матери.
          Вскоре после того, как я спросил мать, что такое неродная кровь, мы переехали.
    —  Неродная кровь, это значит, ты похож на меня, а не на отца, — отшутилась мать. Но дом продали. Отца, как раз в это время стали продвигать по службе. После открытия очередного месторождения, отправили  на  повышение в Москву. Его это не обрадовало, но мать сказала, что такой шанс выпадает один раз в жизни, да и в свете последних обстоятельств, смена жительства просто необходима.
        Так вся наша семья переехала и окунулась в столичную жизнь, которая мне совершенно не понравилась. Предчувствие не обмануло. Совсем ушли походы с отцом в лес и наши душевные разговоры у костра. Отец носил теперь дорогие костюмы и галстуки, это требовалось ему по чину. И мать старалась одевать его, как подобает его должности. Сам же отец, любивший свитера и куртки, также как и я, страдал, но терпел.
        Отцу выделили жилье:  просторную квартиру, куда мы все и вселились. Она мне не понравилась. Тёплый туалет, горячая вода и батареи впечатлили только мать, мы с отцом любили природу и простор. 
      Помню,  что я совершенно не вжился в школьный коллектив. Всё в новой школе, вернее в  гимназии,  мне  не нравилось. Дети, одетые напоказ, чтобы продемонстрировать доходы и возможности своих родителей, учителя, пресмыкающиеся перед детьми влиятельных родителей, всё это меня раздражало. Не вписавшись  в новые реалии, я вообще перестал ходить в школу, утром уходил с рюкзаком из дома, вечером возвращался. Гулял по улицам, в дождь отсиживался по подъездам и магазинам. Помню, как однажды меня выгнали из какого- то заведения, где я сидел на подоконнике, выжидая время. Я брёл по городской аллее и загребал ногами, шуршащие, сухие листья. По обе стороны аллеи стояли  раскрашенные осенней кистью деревья – тополя и липы, березы и рябины, некоторые из них уже наполовину лишенные листвы. Лишь иногда попадались пушистые ели, напоминавшие своей зеленью ушедшее лето и деревья, которые росли на таёжном озере. Заморосил мелкий, противный дождик. Листья быстро наполнились влагой и перестали шуршать. Припечатанные дождем и ветром к асфальту и скамейкам, они создавали удивительные, фантастические картины из красно-бордовых и жёлто-зелёных, ажурных пятен. Стало сыро и холодно, и я пошел к остановке. Голуби и воробьи, распушив пёрышки для тепла, сидели в своих группках, прижимаясь друг к другу, под крышей остановочного комплекса. Приезжали и уезжали машины, автобусы и троллейбусы, хлопали двери, люди заходили и выходили, спеша по своим делам. И никому из них не было дела до меня.  Это ещё больше обостряло одиночество. Так я и ходил, бродил по улицам Москвы, недели две. Ну, а потом учителя забеспокоились и позвонили родителям. Так и раскрылся мой обман.
       Мать кричала:  — В кого ты такой уродился?! Затем плакала на кухне. Отец тоже был расстроен, пытался объяснить, что не всё в жизни делается так, как мы хотим, и не все люди нам нравятся, но в жизни всегда есть долг. Перед самим собой, перед семьей, и, в конце концов, перед страной, в которой учишься и живёшь. И что без среднего образования в наше время невозможно получить профессию. Всё, что говорили родители, было правильно и верно, но я воспринимал эти слова тогда, как досадные и никому не нужные нотации.
     Той ночью я  никак не мог заснуть, всё ворочался и ворочался на диване, сходил на кухню, попил воды, проходя мимо комнаты родителей, прислушался. Говорили обо мне. Мать опять плакала, затем  сказала отцу:  — Почему ты не заставишь его учиться? Раз он не понимает слов, значит покажи  силу.  Отец ответил с нажимом:  — Ты что? Никогда не бил детей и не буду этого делать! Подростковый максимализм: всё белое или чёрное, без компромиссов и нюансов….  Перебесится и успокоится. Перемелется, мука будет. Мать ответила сквозь слезы:  — Боюсь, что не мукА, а мУка будет, если победят гены его отца! Ты же знаешь, каким неуправляемым он был, вспыльчивым, как огонь, так и погиб в пьяной драке. Господи, как же я боюсь этого! – Спи,  – ответил отец,  —  всё образуется!
       После этих, подслушанных ненароком слов, я «словно с цепи сорвался». Так говорила мать. А мне было, просто, очень одиноко. Все, дорогие моему сердцу, друзья и родные, а также - привычные места,  остались в далёком и таком счастливом прошлом.  В том милом, добром городке под названием Тайга, в нашем старом, деревянном доме, а в мире сегодняшнем никто не понимал и не любил меня... В это время мне казалось, что я самый несчастный человек на свете, никому не нужный и преданный всеми. И все в семье  стали мне словно чужие. И обожаемый совсем недавно отец, оказавшийся неродным, и тот  – другой, настоящий отец, бросивший меня и погибший совсем не по-геройски. И даже родная мать, которая совсем не верила в собственного сына…
       Под нажимом родителей в школу я вернулся, но учился плохо, «через пень колоду», как говорили учителя, а затем опять стал прогуливать уроки, особенно ненавистные для меня математику и английский язык. В конце года на педсовете меня исключили из гимназии за неуспеваемость. Узнав об этом, я даже обрадовался, а затем решил уйти из дома. Вытряхнув из карманов родителей мелочь,  достав из семейной шкатулки несколько бумажных купюр, я собрал рюкзачок и отправился, сам не зная куда. Доехал до какой-то станции метро. Вышел, купил себе два пирожка с капустой, бутылку газировки и карту области.  Опять сел в метро и доехал до одного из железнодорожных вокзалов. Затем на электричке добрался до какой-то пригородной станции. Хотелось уехать, как можно дальше, но по вагону пошли люди в форме железнодорожной милиции. Я испугался, подумав, что возможно меня уже ищут.
        На станции было неуютно. Моросил  противный, мелкий дождик. Вскоре, к нему присоединился  ветер, который стал  гонять окурки, бумажки и жестяные банки из-под пива. Паренёк, который подметал щелястые плиты перрона, в сердцах бросил метлу, увидев, как только что собранные в кучу бумажки, вновь разлетелись под сильным напором ветра. Я подошел к парнишке, спросил, как называется местность и можно ли здесь найти  подработку и ночлег.
  — Пошли со мной, —  ответил парень, лихо подцепив метлой жестяную банку, и отправив её точно в урну. — Поживёшь у меня, а дальше будет видно. Мамка у меня добрая. 
       Так я поселился у Толика, ставшего моим первым московским другом. Мне понравился и Толик и его мама – тётя Зоя, низенького роста, тихая и спокойная. Понравилось и жильё. Дом простой, деревянный, с печкой и  огородом, с будкой во дворе, где сидел добродушный и лохматый пёс Шарик. Всё это напоминало мне прежнее наше жильё в городе Тайга в таком же деревянном доме, простом и привычном с детства.
    Я сказал Толику, что хочу найти какую-нибудь подходящую работёнку, типа дворника, как у него. На что он ответил, что сам работает по знакомству: — Мать числится, а я убираюсь. Никто детей на работу не возьмёт. Да и не найти её здесь даже взрослому. Поселок маленький. Есть только мебельный цех, да магазины, больше никакой работы. Некоторые ездят в Москву  и тратят по два–три часа туда и обратно. Лишь местные цыгане подработку могут предложить, но с ними лучше не связываться. Заставят попрошайничать, воровать или наркотики прятать в специальных местах. Зачем тебе это? — сказал Толик. Затем добавил: — Дурак, что из дома ушёл. Мне бы такого отца, как у тебя хоть и не родного…
     Прожил я у Толика всего два дня. Затем приехали родители и забрали меня. Им позвонила мама Толи, сказав, что я живу у них в посёлке за городом, что меня привел её сын, с которым мы познакомились на вокзале. Она услышала по радио и телевидению про подростка, ушедшего из дома, и переписала телефон родителей. Поняла, что это я и позвонила. Помню, что я очень рассердился, что мать моего нового приятеля меня выдала, ведь я не хотел возвращаться. Родители тут же примчались, совсем не ругали, просто обняли меня. Мать плакала, а отец посмотрел на меня долгим взглядом и сказал: – Меня можешь не любить, но береги мать. Она вся извелась, уже и не верили, что живого тебя отыщем…  Когда ехали обратно, ожидал услышать попрёки и нотации, но ни в машине, ни дома никто не ругался. И эта тишина долго ещё звенела в моих ушах… К обидам и недовольству всем миром, добавилось чувство вины перед родителями…
       На семейном совете решили отдать мои документы в другую -  простую и обычную школу без всяких уклонов. А по выходным разрешили  ночевать в деревне у моего нового друга, живущего с матерью. Я – любитель простой деревенской жизни,  пропадал в деревне у Толика с пятницы по воскресенье, а также в каникулы. Помогал ему мести перрон, колол дрова, носил воду и топил печь. Часто мы с Толиком пекли круглые пластинки картошки на печной дверце или вместе смотрели на огонь, поедающий поленья. Рядом неизменно крутился абсолютно чёрный кот, которого так и звали Уголёк. Было хорошо и спокойно. Мать Толика  звонила родителям, чтобы они не беспокоились, а я эгоистично думал, что вот и моя мать могла бы больше не выходить замуж и не рожать ещё и других детей. И жили бы мы только с ней вдвоём, в нашем старом домике на станции Тайга. 
      В своей семье мне по-прежнему было одиноко. Я ощущал себя чужим и ненужным. Любой взгляд и любое действие отца по отношению к его родным детям – дочке и недавно родившемуся  сыну, теперь казались мне особенно тёплыми и любящими, совсем не такими, как ко мне. А прошлые  счастливые дни, особенно связанные с рыбалкой словно растворились в прошлом, стали вдруг далёкими - далёкими, как будто и не было их вовсе. Почему я тогда воспринимал всё именно так, до сих пор не пойму.  Какая-то странная сила - подростковая ревность и непримиримость   поселилась в то время во мне и, как чёрт из табакерки выскакивала, чтобы резко ответить на обычный вопрос или холодно отстраниться от объятий матери или сестры… Мать, занятая новорождённым сыном, как могла, пыталась уделить время и мне. Расспрашивала о школе, о моих делах, но я замкнулся в себе, считая себя «оторванным ломтём».
    Всё изменил приезд друга отца к нам в гости. Звали его Анатолий Николаевич. Высокий, статный, седовласый адмирал в красивом мундире произвел на меня сильное впечатление. Он рассказал о военных училищах – нахимовском и суворовском, куда можно поступить уже после четвертого класса, с 10-11 лет. Затем добавил, что у меня есть все задатки военного человека: сила и ловкость. Но в училище берут только с хорошими отметками. Если успею за последний год наверстать учебу – то поступлю.
      Я выбрал суворовское училище и налёг на учебники. Но самостоятельно осилить всё запущенное не смог, пришлось волей неволей обратиться к отцу. Хотя с того, подслушанного ночью разговора,  я уже избегал называть его отцом. Стал даже звать Владимиром Ивановичем. Чтобы не травмировать остальных детей, мать попросила меня называть отчима хотя бы батей. На том и порешили. Но сестрёнка чувствовала напряженность между отцом и мною. Она всё время пыталась примирить нас, ластилась то к одному, то к другому, чувствуя, что дома нелады.
         Постепенно отношения стали налаживаться, отец, умевший всё доступно объяснять, занимался не только со мной, но  и с моим новым другом Толиком. Теперь уже Толик, с разрешения его матери, стал жить у нас. Отец тренировал нас и физически, сказав, что здоровье и хорошие нормативы по спорту имеют большое значение при поступлении. Помню, как мы соревновались с Толиком между собой, кто лучше ответит, кто быстрее добежит или больше подтянется.  Я видел, с каким восхищением Толик смотрел на моего отца, как он повторял не только его слова, но и жесты, и манеру говорить. И узнавал в нём самого себя, свою прошлую привязанность и обожание. А ещё видел, что Толик мне  по-хорошему завидует… Благодаря помощи отца, мы оба успешно сдали экзамены в суворовское училище.
        Так всего в одиннадцать лет началась моя новая жизнь, в новом городе и с жёстким расписанием. Я  взрослел, и на многое стал смотреть совсем другими глазами. А первое время, пока не привык, даже очень скучал по дому, по домашней вольнице и уюту, сожалея, что не ценил это, ведь распорядок дня в суворовском училище был подчинён строгому режиму. Мы были ещё совсем мальчишками, но жили  на казарменном положении круглосуточно, весь день был  расписан поминутно. В полседьмого утра вставали, умывались, затем получасовая зарядка, осмотр внешнего вида, завтрак. С девяти и до двух часов дня  — учебные занятия, затем обед. После обеда  - строевая подготовка или немного отдыха, самоподготовка по учебе (домашняя работа), ужин,  воспитательные мероприятия, опять немного личного времени. Вечером прогулка и поверка, подготовка формы на следующий день. Ровно в десять вечера отбой. И так изо дня в день. Лишь в воскресенье и праздники  мы вставали позднее - в восемь часов, не было зарядки, и весь день можно было отдыхать, ходить на культурные и спортивные мероприятия.

 Беда грянула, как всегда, внезапно. После совещания, на котором отца обвинили в недостаточном контроле  за производством, у него случился инфаркт, прямо на рабочем месте. Спасти не удалось…
      К тому времени  я уже учился на последнем курсе училища. Приехав на похороны,  вдруг поймал себя на мысли: как  много мне дал и многому научил отчим. И что житейскую мудрость о том, что «не тот родитель, кто родил, а  тот - кто воспитал» никто не отменял. Появилось запоздалое чувство вины, что я столько лет играл на нервах усыновившего меня человека, возможно урезая тем самым годы его жизни. Но чувства любви и раскаяния, высказать уже было некому… На кладбище, я ещё  сдерживался, но после поминок, отправился  к реке. Спрятавшись в зарослях ивы, дал волю слезам, ревел, как белуга,  навзрыд, как когда-то в детстве от большой боли и обиды. А потом долго сидел на берегу и смотрел на воду. Вспоминал, как с этого причала мы отплывали  с отцом на рыбалку. Вспоминал и чудесное таёжное озеро, наши посиделки  у костра, где отец, такой родной и надёжный, ласково обнимал меня   — своего старшего сына, рассказывая о премудростях рыбалки…
Артем вздохнул и замолчал, задумавшись. Я не мешала ему, но потом всё же спросила:
 — Что же было дальше?
— Десять лет пролетели незаметно. Я окончил суворовское училище, затем - высшее военное, стал офицером, женился, ездил по разным гарнизонам. С женой мы жили дружно, она  у меня очень чуткая и добрая, да и я прежний свой буйный нрав обкатал на военной службе. Вот только, после участия в ликвидации аварии на Чернобыле, приехал я домой облученным, поседевшим, как снег, и с вердиктом врачей о невозможности иметь детей - они либо умрут при рождении, либо выживут, но будут больными. Жена согласилась взять малыша из дома ребенка. Долго стояли в очереди, затем  ездили по разным детским домам. Выбрали здорового и красивого мальчика. А когда приехали в гости, то к нам подбежал совсем другой мальчонка – худенький, бледный, с мешками под глазами, который залез ко мне на колени,  прижался к груди и беззвучно заплакал. Никто не смог сдержать слез, ни я, который вспомнил себя, сидящего на коленях у отца, ни жена Наташа, ни воспитатели,  стоящие у стены.
Я тогда решительно встал и сказал: — Ну, вот, сынок, ты и нашёл семью.
—  Через два года в нашей семье появился ещё один сынок, а затем  и другие дети. Все они были с тяжелой судьбой, с психологическими и физическими травмами. А я, хотевший сначала усыновить лишь одного, вдруг понял, что не могу пройти мимо  искалеченных судьбой других детей. У меня  было одно желание – схватить очередного малыша и бежать, бежать со всей мочи  из детского дома, чтобы начать лечить и отогревать детскую душу. Я содрогался от информации, которая была в личных карточках этих детей. Все  они пострадали от рук своих же родителей.  Одного парнишку горе-мать поила самогоном в младенчестве, чтобы спал, а она побиралась с ним у церквей. У девочки была «заячья губа» и мать, тяготясь таким «уродством»,  напоила её кислотой, рассчитывая на гибель ребёнка. Дочка много уже перенесла операций, и впереди была ещё одна, самая важная – по пластике лица. Ещё от одного татарчонка, горе - родители отказались из-за физического дефекта, он родился с «волчьей пастью», и мы с Наташей взяли и его в свою семью. После успешной операции, получился шустрый и очень симпатичный мальчуган. Есть и ещё один парнишка, которого выпивоха - мать оставляла одного, а сама уходила пить и бродяжничать, а чтобы не зашли соседи, спускала во двор собак. В итоге ребёнок охрип от крика, появились проблемы с сердцем. Ещё одна девчушка пережила пожар в собственном доме. Её пьяный папаша, поругавшись с тещей,  жившей в соседнем доме, решил её спалить. Сгорело и тещино жильё и своё, а дочка получила психологическую травму, потеряв голос. Самая младшая, приемная дочка  родилась в тюрьме, где её мать-цыганка сидела за наркотики.  Взяли и её, сначала под временную опеку, а затем и насовсем, итак она намыкалась по больницам, да приютам…Так что сейчас в семье уже семеро детей, четыре сына и три дочки.. Возможно и ещё будут. А я, беря очередного малыша в семью, думал о том, каким же я был несносным подростком, обидевшимся на весь белый свет, ведь у меня было всё,  любовь и забота матери и отца, хоть и не родного. Да разве можно было сравнить мои надуманные страдания со страданиями этих ребятишек, намучившихся от собственных родителей?!
 
        Мой попутчик закончил свой рассказ уже глубокой ночью. В вагоне все давно спали и я, тоже стала укладываться ко сну. Артем, подоткнул съехавшую простыню у одного из сыновей, сказал, что тоже пойдёт спать в соседнее купе. Но вряд ли он сразу лёг, а может и вовсе не спал. Встав среди ночи и дойдя до туалета, я видела, как он выходил из тамбура. Пачку сигарет, наверное, уже выкурил, а то и больше, подумалось мне тогда.

***
   Проснулась я утром, под звон чайной ложечки, энергично размешивающей сахар в стакане с чаем. Мой сосед уже чаёвничал. При дневном свете, я, наконец- то, рассмотрела  своего ночного собеседника. Он сидел передо мной за откинутым столиком: загорелый мужчина лет сорока с хвостиком,  с прямой спиной, присущей всем военным людям. С внимательными серыми глазами и совершенно седым ёршиком волос. Увидев, что я открыла глаза, он вышел, чтобы дать мне встать и переодеться.  Собирая постель, я поглядывала на подростков, которые сладко спали. Им не мешали ни качка, ни грохот поезда, ни  наши разговоры. 
За завтраком я призналась Артёму, что история его, меня очень заинтересовала. Спросила, что же было дальше
— Да всё обычно,  — ответил он. —   Как и в любой семье есть и успехи, и проблемы. Недавно вот дом достроили в одном из сибирских поселков. Город не для нас, ни я, ни жена, ни дети не хотят  жизни в многолюдных «человейниках». Все хотели большой,  просторный дом, да чтобы огород и  сад рядом были. Всё это сейчас есть, плюс завели свою пасеку. 
—  Простите за вопрос, — спросила я, понижая голос: — А дети знают, что они приёмные?.
— Конечно.  Брали мы их в семью маленькими. Можно было бы и не говорить им. Но мы с женой решили всё рассказать. Всё равно же узнают, начнут обижаться, как и я когда-то... Лучше сразу правду сказать. Старшие дети ходят в  школу, учатся, занимаются спортом в кружках при школе, всех мы со временем подлечили, здоровье  подправили.  Есть ещё, конечно, проблемы, но они решаемы. 
— А как вы нашли это озеро? — спросила я своего попутчика.  —  Ведь столько лет прошло, вы были там всего один раз, да и то, в детском возрасте.
—  А я всё разведал заранее, приезжал без ребят — ответил Артем.  — А сейчас все пацаны со мной. Только старший  сын не смог, учится в военном училище, пошёл по моим стопам.  Осталось совсем немного до станции Тайга. А оттуда ещё несколько километров до нужного места. Маршрут проложен на старой отцовской карте. Да  и с лесником я уже договорился на всякий случай. Он мне и рассказал, что озеро это  так и называется «Таёжное». Ребята у меня спортивные, закаленные, справятся с остатком пути.
       Артём замолчал, вглядываясь в окно, молчала и я, увлеченная этой необычной историей. Под стук колёс, за окном  проплывали деревушки, с  разномастными  домишками, поля, деревья и кусты, уже подернутые кое-где золотистыми  и медно-багряными красками.
        По вагону прошла проводница, напомнив, что осталось меньше часа до станции Тайга. Мой попутчик, спохватился, принёс ещё три стакана чая и  стал будить трёх совершенно разных мальчишек-подростков.
     Первым спустился с верхней полки рыжий веснушчатый паренек, курносый и зеленоглазый, затем подтянулся светловолосый и сероглазый, последним проснулся небольшого роста, кареглазый татарчонок с чёрными, как смоль и кудрявыми волосами.  Ребята вышли из вагона, чтобы умыться, затем  поели и быстро собрали постельное белье. Мигом закрутили матрасы и сложили одеяла с подушками, отправив их на самые верхние полки. Затем отец и сыновья стали выдвигать из-под нижних полок огромные рюкзаки и сумки.  Я увидела удочки, сложенную надувную лодку и палатку, в одной из сумок звякал котелок.    Перехватив мой взгляд, Артем  с гордостью произнёс:
 — Вот они, мои орлы!  Дочки с женой остались, так что мы — в чисто мужской компании. Почтим память моего отца и их дедушки: рыбалкой и ухой из окуней. На чудесном Таёжном озере. Я думаю, что мой отец и их дед, очень одобрил бы наш выбор.

Елена Сидоренко.