Руфима и Феофил

  В коридоре на диванчике около кабинета с табличкой «Терапевт» сидела молодая девушка. Говорила по телефону на повышенных тонах, обращаясь, по-видимому, к своему молодому человеку:
– И что? Да хоть на коленях передо мной стой, всё равно не прощу! Я тебе сразу сказала, что измены я не потерплю! И не надо мне вешать лапшу на уши! Светка не может соврать. Видели тебя в ресторане с этой молодой шлюшкой из твоего отдела. Не получилось с начальником, так за тебя взялась? Противно даже говорить об этом! Ну, вот и живи с ней, а меня забудь!
      В этот момент к кабинету подошла ещё одна женщина, маленькая и щуплая, лет семидесяти, с палочкой. Спросила:
– Вы к терапевту? Буду за вами. Хотя мне врач не нужен, пришла только за документом, в регистратуре почему-то не оказалось.
    Молодая женщина ответила: 
– Я пропущу вас вперёд. Не переживайте. Зачем вам ждать, если дело-то минутное.
   В кабинете  уже сидел пациент, ему выписывали какие-то направления, оттуда слышался разговор, медсестра то выходила с кучей бумаг, то приходила.
     Пожилая женщина присела на скамейку, рядом с молодой. Прислонила к стене, небольшую тросточку. Произнесла со вздохом:
–  Это надолго. Наверное, больного этого на госпитализацию готовят. Минут тридцать, а то и больше, просидим здесь. Я уже три года изучаю медицину вот таким образом,
     Молодая посмотрела на пожилую с интересом,  спросила:
      – Это, как?
      – А вот сейчас расскажу. Только история моя будет грустная. А вас как зовут? Хочется знать, к кому обращаться.
      – Меня зовут Любой,  –  ответила молодая.
     –  А меня - Руфима. Тоже можно просто по имени, без величания.
Пожилая женщина вновь вздохнула и продолжила:
–  Имя у меня необычное. И у мужа было необычное и редкое: Феофил. Может, потому  и обратили внимание друг на друга… А так мы очень разные. Я старше его на пять лет, но маленькая и худенькая, а он большой, настоящий богатырь. И характеры разные. Я склонна к унынию, а он – оптимист. Всегда мог меня поддержать. Улыбнется широко, обнимет так, что, кажется, и нет меня совсем, а только один он со всех сторон. Бывало, ругаюсь на него, а ему все нипочём, подойдет и просто обнимет. Я злюсь, пытаюсь из его объятий выскользнуть, а он руки в замок сцепит вокруг меня кольцом, я кручусь-кручусь  в этом круге, вылезти не могу, а он только хохочет. Играет своей силой. Это еще больше меня злило. А он вдруг подхватит меня и подбросит вверх, как ребёнка. Но тут и я не выдерживаю и начинаю смеяться.
         Руфима улыбнулась своим воспоминаниям, затем продолжила рассказ:
      –  Я порядок люблю, чтобы всё у меня по полочкам стояло, а он - неряха, каких мало. Скинет одежду, да так изнанкой и бросит на стул. Всё ходила за ним, вещи подбирала, рубашку и штаны на лицевую часть выворачивала. Ругалась, конечно, первое время, а потом махнула рукой. Без недостатков людей нет. Зато верный, добрый и непьющий…
       Но было и похожее у нас: оба мы - работящие. Дом сами построили двухэтажный, капитальный, баню и сарай, и  двадцать соток земли рядом засадили. Две теплицы, сад, огород, затем площадка детская появилась и место для отдыха расчистили, беседку там поставили, когда мода на них пошла. Но сидели там редко, лишь с гостями отдыхали, когда сын приезжал, шашлыки жарили. На земле ведь работа всегда найдётся.
       –  Двух сыновей вырастили, думали, что всё хорошо будет.  Старший сын погиб, когда ему было всего двадцать лет.  На всю жизнь этот день  стал для нас траурной датой – семнадцатое июля 1997 года в шесть часов утра. На спящих курсантов Томского училища связи рухнуло перекрытие, которое пробило два этажа. Всего в здании казармы было сто пятьдесят курсантов третьего курса, треть из них получили ранения, двенадцать человек погибли, один из них наш сын…   Женщина достала паспорт, показала вложенную в него цветную фотографию улыбающегося молодого, круглолицего и кареглазого парня в курсантской форме. Вот он, мой сынок, Дамир, здесь он вылитый Феофил в юности. Такой же большой и простодушный… Не дай Бог, никому такое испытать. Мы враз поседели с мужем, думали, что жить  теперь незачем… Но, пришлось взять себя в руки – ради младшего.
     Молодая женщина потрясённо и сочувственно посмотрела на собеседницу. Затем сказала:
 – Горе великое – потерять ребенка, очень соболезную вам. Не дай Бог, родителям пережить своих детей. У меня тоже скоро будет ребёнок и я, очень даже, понимаю вас. Вот только жить мы с ним будем, скорее всего, без его отца…
– А что так?
– Изменил, подлец! А я такое не могу простить! Видели его с другой в ресторане. А ещё отпирается. На деловую встречу ссылается. Да какое дело может быть с этой расфуфыренной и глупой секретуткой?!
–  Подумайте, как следует. Может и не измена это вовсе. А если и измена, то тоже подумайте. Тем более у вас ребёночек будет… Недаром пословица гласит: «Семь раз отмерь, один отрежь». Жизнь то одна. Разрушить всегда легче, чем построить. Сложная она штука - жизнь. Это не поле перейти… Как ещё моя мама говорила: - Иногда надо быть чуть слеповатой и глуховатой, чтобы лишнего не видеть и не слышать, да обиды не копить. Я вот сейчас и рада бы все ссоры забыть, лишь бы мужа вернуть. Да не вернёшь… Уже два месяца прошло, как схоронила я своего Феофила. И осталась совсем одинокой на старости лет.
–  А как же младший сын? Он не с вами?
–   Сын  давно отдельно живет, своя семья у него, жена и дети уже большие. Вот только вижу я их редко. Ни ему, ни невестке  некогда ездить на дачу, внукам - тем более. Раньше – то, пока они были маленькими, сын привозил их на каждые выходные к нам, а потом и на два-три летних месяца. Внукам нравилось на даче на свежем воздухе, было с кем  и поиграть. Ребятишек кругом много. Дом-то в деревне, постоянно здесь люди живут. Мы и зимой иногда приезжали, а уж, когда я на пенсию вышла, то на полгода стали переселяться на дачу. Чуть растает снег, с апреля мы уже котомки собираем и - в деревню. Феофил на работу ездил на машине каждое утро в город. Вечером – обратно. Бывало, что из-за пробок по два часа добирался. Но всё равно на даче любил жить, на природе. Воздух здесь совсем другой. Свежий, чистый. Не то, что в городе. Рядом лес хвойный, речка Басандайка. В кедрач ходили, по грибы, ягоды и шишки. Я еще и травы собирала лекарственные, сушила, делала настойки.  На речку Феофил с внуками ходил, загорали и купались. Вечерами на крылечке или в беседке сидели, смотрели на закат солнца, слушали в сумерках вечерние песни сверчков. А то ребятня попросит деда костёр разжечь, у нас место специальное было для кострища из кирпичей выложенное. Сидят потом вокруг костра, картошку или сосиски поджаривают под присмотром деда. Сказки он им рассказывал, да не простые. Начнёт про три поросенка, а там, слышу уже продолжение пошло. Эти три брата поросенка уже и путешествовать поехали в другие страны и города, да с новыми приключениями. И как только у него хватало фантазии и придумок разных, столько сочинять? Любил он очень ребятню. Я тоже, конечно, любила. Но им было интересней с дедом.    Я -то больше по хозяйству была: сварить, подать, постирать, чистоту везде навести. А Феофил шибко любил с ребятишками возиться, малышами – подкидывал их вверх и кружил, потом, как постарше стали -  играл, на велосипедах учил кататься. Мастерили что-то постоянно с внуком. И внучка - туда же, хоть и помладше, а все инструменты знала, сначала подавала их, а потом и сама стала  и пилить, и строгать. Поделки разные вместе делали, украшали ими сад и огород. У нас красиво было, соседи приходили любоваться на забор, на ажурную беседку, на лесенки разные и подпоры деревянные для высоких цветов. Внуков к первому сентября снабжали огромными букетами с огорода. Они со слезами уезжали в город, не хотели расставаться. Ну, а мы жили на даче до конца октября, а то и ноябрь захватывали, когда уже снег ложился и не таял.
         Руфима достала из сумки бумажный платок, вытерла заслезившиеся глаза. Сказала:
   –  Эти воспоминания сейчас меня греют. Рассказываю вам, а сама всё это вижу, будто фильм про себя смотрю. Вот вы удивитесь, почему я говорю, что уже несколько лет медицину изучаю. Судьба заставила.  Сама читала про лекарства, сама их искала, покупала, перевязки делала. Потому что врачи никак диагноз поставить не могли…
      Беда случилась, как всегда нежданно. Да и кто её ждет? Никому она не нужна. Заболел, занедужил мой Феофил. Ноги стали плохо ходить. Анализы сначала хорошие были и нас везде выгоняли, затем белок очень большой нашли в крови. Много лейкоцитов, а диагноза так и нет. Я говорила врачам: – Ищите, что с ним, другие анализы делайте. Надо же знать, от чего лечиться, а не методом тыка:  то одни таблетки и уколы, то другие…
          Отлежали мы с мужем в областной клинической больнице два месяца. Я рядом сидела на стуле. Когда кровать рядом была пуста, то могла и поспать, а когда и на стуле приходилось. На процедуры его возила прямо на кровати. Она ведь на колесах. В лифт её не могу сама завезти, прошу кого-нибудь. Медсёстры - когда помогут,  когда - отмахнуться, мол, нам к больным надо. – А этот разве не больной? – говорила я им. Иногда кто-то из ходячих помогал. Он ведь богатырь был, хоть и похудел сильно, кожа да кости, но тяжелый. Пытаюсь его пересадить, а у него кости, будто, свинцом налиты. И девочки санитарки, и медсестры – им  ведь тоже тяжело. Так и стала я его прямо на кровати возить.
         Выписали еле живого… Я -  к врачам, спрашиваю: – Что нашли, что у него? Отвечают: – Не знаем, пусть ваш врач направление напишет в другое отделение.
– Как так? Что за медицина пошла? Раньше в советское время, если непонятен был диагноз, консилиум из разных врачей созывали и решали, как дальше лечить. Из отделения в отделение переводили прямо в этой же больнице. А сейчас у них протокол. Надо сначала выписаться, дойти до участкового терапевта, это недели через две-три, получить нового направление, собрать заново  анализы. Это еще две недели. И снова отправится лечиться. Это ж что ж такое- то? А если люди старые  или неходячие уже?
    – Когда выписывали мужа, я сказала врачам:  – Он к вам своими ногами заходил, а после выписки его ноги не носят! Разве это лечение?
       – Я его каждый день переворачивала. Как только сил хватало! Ведь у меня вес всего сорок восемь килограммов. Пролежни заметила,  сама купила в аптеке мазь, смазывала эти места, но толку было мало. Прошу врачиху перебинтовать, чтобы мазь держалась, и ему не было бы больно.  А она спрашивает: –  Пролежни? А какой глубины?   Отвечаю ей: – А, разве этого мало, до самой кости, что ли, язвы должны дойти, чтобы, наконец, врачи что-то стали делать? Ну, а потом врачиха мне сказала, что он и жил-то только из-за меня. Без меня бы помер.
      – Да так и случилось, как в реанимацию поступил. Подключили его к аппарату искусственного дыхания…. Мне сказали, что это последний шанс.   Вот только не спасло это его… Так мы и не попрощались с ним, с моим дорогим Филом…      Меня туда не пускали, а я бы выходила его. Разве ж там будут около человека сутками сидеть? А ему ведь надо было слышать моё дыхание, мои слова, чтобы руку его погладила, поговорила бы с ним. Тепло душевное нужно рядом. Где оно там – тепло? И даже, если оно есть,  как его разделить на несколько человек?   Не понимаю, почему не дают родственникам рядом побыть и помочь? Знаю, что в других странах всё совсем по-другому. Вы же фильмы смотрите и знаете, что там родственники могут и с тяжелыми больными рядом посидеть, переночевать. Чудо случается там, где любовь и тепло есть…
         Пожилая женщина снова вытерла глаза скомканным платком. Сказала тихо:
        – Как сейчас жить, не знаю. Плачу каждый день. Я после родителей своих так не сиротела, как после него.  Всю жизнь у меня мигрени были. Наступали внезапно. Такие сильные головные боли, что бывало, маюсь по два-три дня, голову компрессами и подушкой закрываю, платком обвязываю. Жалел он меня в такое время. Всё по дому сам делал. Всё говорил – Руфочка, ты не болей, нельзя тебе болеть! Грелку мне приносил к ногам. Он любил меня Руфочкой называть, а я его – Филом, иногда Филей. Но Филей он не хотел быть. Говорил, что имя Филя – это для маленьких. Он большой и здоровый был, как бык, ничем не болел. Так, небольшие простуды были один-два раза в год. И тут такая напасть. Сломила она его. И меня тоже.
         Руфима замолчала, ушла куда-то в себя, в свои воспоминания.
    А молодая произнесла:
– Надо же, как бывает. А моего мужа зовут Филиппом. Тоже редкое имя и он тоже не любит, когда его Филей называют. Зову его, как и вы - Филом…
         Очнувшись от своих мыслей, Руфима продолжила:
        – Мне всё ненужно и неинтересно стало без него. И дом, и земля эта, на которой сорок лет вместе пластались. Может, не пластались бы так, и он был бы сейчас жив?
– Не ругайте себя, у каждого своя судьба… Медицина порою бессильна… А диагноз? Они его всё-таки  поставили? – спросила с участием молодая собеседница.
– Полиневропатия. Вот такой диагноз. Потом уже – после вскрытия. Это серьезное множественное поражение периферической нервной системы конечностей. Возникает  у двух–трех процентов людей, в пожилом возрасте заболеваемость возрастает. Не дожил мой Феофил даже до шестидесяти пяти. В суд хотела подавать. Но разве его вернёшь? 
        Открылась дверь в кабинет терапевта. Оттуда наконец-то вышел пациент. Руфима спохватилась, вытерла слёзы и вошла в кабинет. Двери кабинета не закрылись полностью и молодая женщина услышала:
 –  Ну что же вы, Руфима Рафаэловна, диспансеризацию-то не прошли? Ни вы, ни ваш муж, сколько раз вам звонили на домашний телефон, никто трубку не брал.
–  Нет его, мужа моего, – ответила Руфима. – А вы даже не помните, что он уже год неходячий был. Отдайте хотя бы карточку...
      Пожилая женщина вышла из кабинета и медленно пошла по коридору. Затем оглянулась и сказала, обращаясь к молодой:
 –  Имя у вас красивое: –  Любовь! Берегите себя, Люба, берегите ребенка и его отца, берегите любовь…
       Молодая женщина посмотрела, как пожилая медленно удаляется вглубь длинного коридора, постукивая палочкой. Затем достала телефон и набрала  номер.  Тихо произнесла:
  - Здравствуй, Фил! Давай встретимся и переговорим. Последний шанс для нас обоих что-то объяснить и понять. Последний шанс…  И да, кстати, я не сказала тебе утром. У нас будет ребёнок.

Елена Сидоренко