Земляника подстанции

(Драма в 2-х действиях о том, как один мессершмитт пять генералов помирил)

Действующие лица:

Эа,
Энки,
Дамкина;

Ан,
Ану,
Анту;

Бэл,
Вил,
Белит;  Боги Востока, Юга и Запада Вавилона;

Нергал,
Энлиль,
Забаба,
Нинурта,
Шамаш,
Син,
Саргон, Боги Севера Вавилона.

Действие Первое

Незакрытая площадка с короткой и зеленой травой, окруженная очень низким и хрупким, почти воздушным, плетеным забором. Внутри нее на малой территории расположены все Боги, одни прохаживаются, неспешно ступая по остывшей траве, другие стоят либо сидят.

Эа, обращаясь к Ану:
Помнишь, вдох мой двойник,
Как цвела земляника подстанции?
Как ее каждый год собирали, клонясь
К первосочной земле, все еще не обступленной танцами,
Помнишь, как возвращались до дома, не снясь?

Ану:
Милый Эа, конечно же, помню ту красочность,
Помню крайний подъезд, на снегу конуру,
И блестящую-стящие кости налево выбрасывать
Приезжал машинист, начиная сначала к утру.

Эа:
Не забуду и мост на реке, всякий год одинаковый -
Как опоры его сторожат изнутри сухоту,
Стрекозу близких рек, что двойной парой крыл воднознаковых
Руль двоякий напомнила мне, высоту
Двух ненизких ростов закрепивший, на просеке
Углорогий олень, сыпал белый снежок на снегу...

Ану:
И с тех пор я, не задан, как пара вопросов,
Что-то темное в бьющих власах своих все берегу.

Нинурта:
Почему же так хладна трава весной, рвутся из рова
Всех цветков стебельки, горло просеки взято в захват.
Повторяю для тех, для кого утро ново не ново -
Голос этой трубы ржав и шероховат.

Ану:
Два секрета в руке, за спиной два иззубленных клада.
Угадай, разгадай до скелета земельную ось,
Водружая на стол слитки из шоколада,
Погляди взглядом верх - и увидишь лицо под тобою насквозь.

Нинурта:
Голос дома в кульке, непрожитая зримая стужа,
И как в стуле напасть, постучать по забытому дну,
Я еще для чего-то себя берегу, но наружу
Вырывается, просится, борется жало одно...

Анту:
В клетке холодно льву, пригибаемым прутьям о спину
Не мешает сойтись на себе в рукоять топора
Двусторонне языкого, в стеклышко видеть свинину
В голубых небесах этой выпуклой глади шатра.

Вил:
Поглядите-ка, остановитесь:
Голуби прыгают в воду -
Тростью своей указуя,
Пику на пику народу...

Бэл, примыкая:
Тот, кто кладет изразцы в стену двери,
Израненной рукой, будет пожалован...

Ану, Анту, выжидательно:
Будет пожалован...

Все останавливаются и видят, как по дальней запыленной дороге двое ведут в их сторону запахнутого огромного быка, чья кожа смотрит на всех одинаково.

Бэл, снимая шапку:
Вот, глядите же, внимательнее, пристальнее:

Бык делает резкий разворот, начинается идти на них. Все стоят и терпеливо ждут, покуда он приближается. Затем Бэл вынимает откуда-то (снизу) большую чашу и несет ее собственнолично, фронтально направившись к быку. Кладет чашу между рог, и та без запинок входит.

Бэл, Вил, Белит:
О чем и разговоров было во тряпичной тишине,
Под зонтиком ребристым купола стального.
Бессмыслица шагает о бок, врозь, но от Тебя ко мне
Кочует медленная птица - пароходик дня переводного.

Син:
Я знаю этого быка.

Все молчат.

Син:
О да, взглянув под лестницей
Под шелковый подол великой Анту,
Упрямо поднимающейся ввысь под небеса -
Я повернула в ту ладонь, где яркий свет
Передо мной разверз быка кипящего,
И мне сказали,
Мне сказали -

Ан, Ану, Эа:
- Глаз его целуй!

Син:
Да, полубоком стоя...

Анту:
И был каков на вкус тот бык?

Син:
Вы знаете, а я засомневалась...
Я замотала головой, как бы козел,
С чьей головы свисает борода.
Мне руки заняли. Я вслух сказала: «Да».
Но думала в себе совсем другое...

Анту:
А во дворе, морозце том, сей день растет китайка...
Ее бы ни любить, но Ан не даст соврать:
На всякий взгляд пряма, вагонка, снега тайка,
Панель облицеванная, во что ее собрать...

С ней рядом весть бедна, о поле, поле трется
Москитникова трость, серебряна слюна,
Печальная молва подчас не перетрется,
Мне лес шептал в снегу, почем я отдана.

Энки:
Желудок кормит сов, когда он на полдела
Исторгнутый лежит, близ тела своего,
И совы прилетят, одна уже воссела
На зоркую тропу. Как выглядит весло?

Шамаш:
Мой контур лип во тьме. Сражаясь понапрасну
С колечностью венка - иголка, палец, кровь, -
Я сяду в уголок. Бездействие опасно.
Гласит главами мух пестрейшая любовь.

Эа:
Губительница роз - злоедливая муха,
Застежка у серьги, крушительный металл,
Присесть на камень вниз, гляди с него, старуха,
Сползая по спине, платок ее упал.
Дамкина! Как нельзя вернуться в ослепленье
И кинуться в овраг с травой небытия?
Холодный волон строй, одежда из сожженья,
На солнечный испуг хрусталиков зверья.

Дамкина:
О да, нельзя, нельзя. Однако, небо ходит
У нас над головой, впопад и невпопад.

Энки:
Крылатый самолет сюда себя подводит.
Смотрю я на забор: там головы чадят,
Совсем не замерзая, декоративный
Фиолетовый чеснок,
С такими сокрестьями,
Что больно глазам,
Дым, пополам,
Полудолог мой путь,
Крем стирая...

Самолет носится надо всеми кругами, Боги решают расступиться, дабы он сел, пояс, состоящий из Богов, охватывает участок по периметру центра подстанции, следующим же плотно-непроницаемым кольцом стоят настороженные трансформаторы, чей гул мгновенно заглох и уступил место чаянию авиации. Но сесть самолет не решает, улетая в сторону.

Эа, задумчиво-грустно:
Представьте год этак семнадцатый: моторы,
И всякий вводит в обиход свои слова,
Но никому не подчиняются просторы,
И так трещит от недосыпа голова.
Я в полк иду: как оберег в кармане,
Сияет подлинник во тьме полос - душа,
Но кто ж такое перед всяким вынимает?
Вот и иду себе по стенкам, чуть дыша.
Но счет не в этом: лиходейные ублюдки
Не целят в душу, им - пружину подавай,
Ту, что стоит, ну, это, знаете, в желудке -
Для связки слов скажу, а каждый узнавай
В себе самом то место сам. Сломав пружину,
Он лопнет сам. Занегодуется во сне -
Пойдут купеческие сборы на чужбину,
И легкой сталью пронесутся и по мне.
Таков от бога отвращенный слабнет вязко,
Ему не встать вперед пути, не перегородить состав,
От очевидца изможденному подсказка:
Он канет в полк, не с той ноги поутру встав.
А полк - как шуба из медведя, сдушегреет
И кинет в пасть крупнокалиберной резне.
А от штыка в боку лишь человек добреет,
А тот, кто выше, приклоняется к земле,
Как старый пес, глаза - изрыбленные блюдца -
Стоят у входа в раздавальню папирос,
И все смеются, утешительно смеются,
Что человек до Бога недорос.
Зевал проспект, покуда ландыши в почете
У местных сов по сторонам шоссе -
Пути, пути - руки к губам не донесете,
Так и останетесь стоять, развиты все.

Ану:
Стекло, гараж, о, взвейся, флаг.
Над домом дом многоэтажный...

Эа:
Я словно бы постоянно во что-то проныриваю, в какую-то пагубную брешь. Будь я моллюском, мне бы сморщиться...

Ану:
Возможно, Вам доставало бы нечто оттуда выхватить? Вспомнить, зацепить, как чайка из морской волны вытаскивает рыбу.

Эа:
Возможно...

Дамкина, подходя с белым цветиком в руке к ним:
Году в семнадцатом мне было восемнадцать,
Я старше века призрачного, клятого, на год.

Эа:
Постой, мне что-то начинается вспоминаться...
Какой-то тусклый постоялец у ворот...
Вот он берет меня за руку, прикоснитесь
С утра ко лбу - он холоднее, тверже льда -
Вчера вы умерли? Возможно. Так очнитесь -
И не ходите к нам под окна никогда.
Интригу Бог дает, могучая природа
Отраду волн своих совсем не бережет.
Что ж я стою перед лицом народа,
Как тот пришелец, у ворот в забытый год?
Чей ум конкретики искал, как губы меда,
Давно исчез из той могилы без следа,
Вместо себя оставив воду, только воду,
И в полночь вышла на поверхность та вода.

Дамкина:
Сияет во тьме вся твоя новобранная история, великий Эа. Только ходу в ней нет. Все сшарено.

Эа:
Ничего не попишешь.

Бэл:
Растут ногами вверх мои стада.
На пастбище гоню их поздней ночью.
И мнится мне та взшедшая вода,
Ее перед собой гляжу воочью.
Ладонью не прикроешь так, как люк
Колодезный ветлами прикрывают
Иль ржавой крышкой сверху. Кто мой друг?
Гляжу кругом - все лица закрывают.
Запри меня в кладовой, там, где моль
Притихла в шубе, бешено блестящей,
Звезду мою кровавую умой,
И стану я беситься настоящим.

Ан:
Стригу под ноль я каждого слугу,
Но вами надивиться не могу:
Откуда, страсть такая, давит в щели,
Рисую я столбы, меж них - качели.

Бэл:
Да, к слову о качелях: экая забава
Была меж нас, когда я был ребенок мал -
Послушайте - один глядел направо,
Другой налево, и шоссе перебегал,
Схватившись за руки, а там машины едут
Потоком буйным - пронесет, не пронесет?
Все ж попадало чаще левому соседу -
А правый цел, две головы один несет.
Но это - только до семнадцатого года -
Под население равнялись и дома,
К домам площадки прирастали, для народа
Сходило с солнца откровение ума.
И сын мой, Вил, не куцый сказочного детства,
В подлог упрясь, сидел на досточке влитой,
И так раскачивался, применив все средства,
Чтоб с небом синим помириться высотой.
Я в двор глядел, загородившись занавеской
От детворы, как упражняется мой Вил,
И думал с гордостью заслуженной и веской,
Какую нишу для людей постановил...
А ветер был, чуть щекотал, касаясь складкой
Висящей шторы моей бронзовой щеки,
А ветер был. Он сквозь лучи глядел украдкой.
А ветер был. А ветер был. А ветер был.
И отпустив поочередно две руки,
Качели «солнышком» летать мой сын заставил.
А ветер радовался, видя, как мой Вил...

Дамкина:
Я знаю колдрости небесную разлуку,
Платки-шарфы летят мне вниз, а божий шар
В зеленом хлипком сундуке мне режет руку,
Браслетом скованную серых капибар.
Мне Эа сном приснился - лев ли - показался,
Я дверь раскрыла, и бессчетные дрова
Стекли наружу. Не вдали стоял вокзал, я
Отсюда тонкой вышла тропкой, как сова,
Чей ок не кругл, как у всех сов, а ромбовиден,
Миндалевиден. Черный зрак под котелком.
И на реке держался пар, он был мне виден,
И я шла, шла к реке, я шла к ней с узелком.
Спаси, орел, мне сверху выкини веревку
Под цвет ли тучи грозовой, удвинь, как встарь
Всю жажду до смерти, до смерти, на половку
Накинь петлю, откинув каменный фонарь...

Ан:
Гляди ж - летят они: все к нам, да не отымут
От нас дороги в этот раз. Вставайте в круг.
А сколько дыму, дыму в памяти-то, дыму!
Свечу давайте! Запоет петух.

Второе Действие

Они садятся. Вылезают. Первым выбирается Саргон, топчет сапогами, отряхивает налетевшие перья и пух птиц. Забаба вылазит следом, у него на спине рюкзак из колючей проволоки. У него внутри колокол. У него внутри есть колокол. Садится самолет на траву, да и сгорает трава.

Ан:
Ах, какая история!
Три амортизатора на пять катализаторов!

Энки:
Разрыв большой, разрыв громадный на руках,
Глянь в вагонетку - поселился там мерзавец.
Он репу чешет, кольца режет на руках,
Иди, увидишь, поселился там мерзавец.

Весь начинает содрогаться.

Забаба, Саргону:
Саргон, слезай, вон дело с рук, лебяжий пух
Клади мне в рот, да разжигай его там спичкой!
Пусть видят все мои тоннели вслух,
Да не запачкай рук ты со своей сестричкой.
Вот, рукавицы синие, скажи
Ей там у двери все мои заходы.
А сам крутись и, как кобыла, ржи,
Покуда в легких хватит кислорода!

Энки, крича в них:
Перекати подальше от машины,
А то рванет, не равен час, под нас!

Забаба, спокойным голосом ко всем:
Если вы так думаете, можете сами отойти на несколько метров в сторону, это не запрещается.

Нергал, смотря из самолета сверху:
Да, Эа, да, вперед твой час.

Эа, в воздении, будто хочет что-то проговорить, но не смогает. Все отходят, кто на какой ряд. Позади всех отказываются Белит, Вил и Бэл. Они ждут, разомкнув руки и смотря прямо на самолет, с которого уже слезает белый в лучах солнечного света Энлиль. В двух и трех шагах впереди них ставятся Анту, Ану и Ан, и видно, как их волосы развеваются от ветровых волн, все еще скользящих от самолета, и Эа со своими Энки и Дамкиной, в руках у каждого по громоотводу.

Забаба, обращаясь к Саргону:
Между зубами мне его клади,
Нетолстыми пучками,
Один, два, два, один, один,
Не обколись клыками,
Ты видишь - белые они,
Как склеры глаза,
Их перечислят все огни
С шестого раза.

Саргон кладет ему руку в широко раскрытую пасть, что-то чинит там, а потом мягкий пух в его ложбине загорается. Саргон еле успевает отскочить в сторону, как из ревущего Забабы начинают дергаться языки разножегучего синего пламени. Зубы его, напоминающие по форме невеликие копыта либо же бутылки, отлетают гласящей гурьбой в сторону ставшихся, самолет позади подрагивает, а Саргон принимается неистово вращаться, пока не заходится на небе солнечное светило, от которого треск во все стороны говорит, как от костра. Все видят, глядя на небо, как солнечный шар, потеряв свою правильную круглую форму, претерпевает перенаитие в пылающий костер, и он пышет на небесах от желтого, всеми пятью цветами красного, после чего зубы Забабы прогорают, чернеют и кострыми углями выпадают один за другим из рта. Бог завершен, Саргон перестает крутиться и медленно опускается на траву. Боги стелят, кладут скатерть, на ней бутылки и красного цвета ягоды, Боги вкушают из них.

Песнь Дамкины

На волчий след упала круглая слеза,
Дурная радуга в дождинке отразилась,
Нырять под низ или поверх перелезать?
Я тропкой шла, и вижу: дерево свалилось.
Я было под него хотела пронырнуть,
Но вдруг сочла, что только маленькую мышку
Оно пропустит под собою, и вздохнуть
Себе позволила. Под ним пройти - не вышло.
Я возвела тогда блистающий подол
Ночного платья своего и выгнуть выше
Хотела ногу, но высокое, как дом,
Лежало дерево, а я - не больше мыши...
Мне захотелось карты вдруг перевернуть,
Тузу нещадному распахнутому верю,
И вон он дом стоит, засыпанный по грудь
Листвою прелою, и не дорваться двери.
А ветер дул над ним кругами, вся листва
Слетела постепенно... Я дышала
В недоумении, и весь его сперва
По кругу мирно обошла и зашептала.
Был домик мал. Не в елисейской кожуре
Белели ставеньки. А шорох - без оглядки
Вошла я внутрь, не задержавшись на ковре,
Играть я стала с этим домиком в запрятки.
Впустила комната меня, многоголос
Обойный ряд в ней был, скользнув туда легонько,
Я тенью выскочила в ближнее окно с
Часами черными на узкий подоконник.
Ввела та комната в проем, что был широк,
А потому и поначалу незаметен:
В ней был чуть ниже, но несильно, потолок
И пол мазутными накрапами отметен,
Но серединка мне пришла уж по душе,
Я так и села, там и села, прямо на пол,
И незаметила, как сплю, а по саше
Из мела моль ползла - ну как же так? Заплакав
Свою я тезку закричала, позвала,
И отдавала впереди камора гулом,
Я поняла, что так болеют зеркала,
Когда вошла к ней вслед, и пояс протянула
Из темных искр, и эта комната сама,
Меня сдавив, как грушу, далее втолкнула.
Тут я и вскинулась! - не я, а Кострома
Стояла, дико приклонясь собой, у стула.
Да стул был стол, но только комната мала
Была настоль, что стол и стул у ней едины
Стояли на друге, зубные удила,
И... и глаза с кромешной полки несводимы:
Там... там и вскользь, касаясь по боку, рука
Переворачивала к верху статуэтку,
И я услышала три шахматных звонка

(Нергал, откуда-то:
И встала в нижнюю распахнутую клетку.)

Дамкина:
Глаза белы, пред ними курится вулкан,
Он сыт от дыма, слаб от копоти трясящей,
Мне хватит силы, чтобы выменять века
На строчку крыл своих, подвешенно-висящих,
Как то белье, что сушит Син на проводах,
Где каждый день проносятся признанья,
Как крылья ласточек, берущих города
Не писком сил, а их призывом к покаянью.
Верификация - упрямое кино,
Проходом лестницы я встретила подружку,
Где куст, как вяземский, просился в дом давно,
А дом был храмом с воскресением наружу.
Верблюдом ночь пришла с ложбиною меж скал,
Как в двух горбов укрытье, пили с братом чашу...
И воротник тот, как слюнник, не отпускал
Из гималайских предлесов ту птицу нашу.
Отвесь же хвост, Нергал, за твой соленый борт,
Чтоб до конца бы ей пред нас пуститься,
Так мы спускаемся, никто не черт,
От цвета палевого в лейб спуститься.
Глазами Запада трещит в моих ушах
Всездешний винт, который ближе к носу,
Хватило б ветру, я стою в душах,
Слагая руки для их скосу.

Ан:
Ты вышла вся, иди пить чай,
Сядь на клеенку, всюду черви.

Дамкина, поворачиваясь и уходя:
Не делите, да не делимы будете.

Боги, хором:
Неделимы! Неделимы! Неделимы!

Нергал глядит из самолета и встречает взгляд Эа.

Эа, выходя к нему из толпы:
Снимаю шляпу, чтоб не взяться броду,
Откуда ты такой возник не про меня?
Отсель я предан своему народу.
И на обломках «общественной бани № 1 уездного города Алатыря» напишут наши имена.

Отдает честь, разворачивается и резким шагом отходит. Фонарь самолета хлопает.

Ану:
Как листики гротеска в пятый час
Корябают стекло за дымом смойки,
Где кот залез на древо и угас
Синиющим сходящим сном в окойке,
Где черви сверхучастные ползли
Под дымом раззмеющего завода
Рассветами умытого в дали,
Под дымостоком шашечного хода,
Там век сотлел. Издыблившись в хрусталь
Январской ноты болью отягченной,
Открытку музыкальную листай,
Страниц хоть нет в ней, те неперечтенны.
Нет, хоть убей, гляди-ко, оглянись
По сторонам, и ты завертишься юлою,
Где хвост окончится, с коленьями разснись,
Об самолетный хвост ударься головою.
Полет рукой по слабенькой прямой,
Наклонной кверху - это одолженье,
Поэтом был полдня наседник мой,
Шипучий, как счевя в порфироженьи.
О, говорите - Дар Орла - тогда чуть-чуть
Подвиньтесь вправо - это шанс до шанса,
Стать красным стол, «нам это по плечу» -
Гласил плакат за их спиной, на танцы
Ступает правая нога, ее сапог
Поднялся кожей весь - сзади собаки!
Ору, за голову схватившись - Бог оглох
От той ли каушенской разовой атаки,
Дворяне хнычут, хнычут, хнычут, каждый час
Кручу их в жгут, прощупывая руки-ноги,
В стекло надсаченное долго не живут,
Комар огромный в книге, как закладка, Боги!

Боги, хором, кроме северных:
Белладонна висит на костре!
Вбей ей гвоздь между стен, Белладонна
Сгорает, висит на костре,
Вбей ей гвоздь между стен,
Кто сгорает, висит на кресте,
Белый гвоздь между стен,
В уши ветер,
Белый храм голосит на свисте,
Перевернутый ветер, изыди!

Эа, выходя вперед:
С уха в ухо вливается гласных костер,
Красно-солнечной сотней мочится,
Сорок восемь, четырнадцать, ветер-актер,
Сощади солоную мучицу!
Я руками взведу, солнце право на вод,
Задирай молодого барана,
И от крови великой сжимаемый рот -
Сумасшедший! Вышагивай, Ану.

Ану, становясь своим передом предо всеми:
Зеленит моя кровь от нашественных рваных лучей,
Пробираться сквозь тучи к утру им пристало.
Ведь закат длится миг, а потом ты опять не ничей,
Потаенную дверь отыскав в ручейке кардинала.
Арабеска закружит в каштаново-бежевый стяг,
Что на жниве разбойника Алибабы засекает,
Вспоминай запах галстука, душится в совьих когтях
Твой единственный друг и в тебе ни на ночь не смолкает.
Но для нас он молчит, поприветствовав сальной рукой,
Капай фюреру дождь на ладонь, усмири его жажду,
Загаси его нежный и мнительно палый огонь,
Он не смог прямо встать, так, Энлиль, помоги ему дважды.
Возвращаю Забабе серебряный наш уговор,
Но, Забаба, не лги, не носи его пестом на шее.

Забаба, выдвигается вперед:
Вот Христос с петушиными крыльями,
Вот птичий двор...
Отдаю эту мерзость не в счет под ударами Змея.
Кошки в шашки играют, за окнами льет снегопад,
Я ж с блокнотом сижу у блокпоста, сужаю на выход.
Мне под ложечкой сито оформится, это Адад
Свои головы-слизни по стенке торопит на вытолк.
Танки светлобронные, крупные, о...
Танки стоят, светятся, жаждутся
Под наплывами из туч средневековых,
Серебряных. Дайте птаху!

Забаба качается, отходит, его под руки берут Анту и Ану, усаживают на чуть гнущийся забор.

Адад, которого здесь не было, появляется откуда-то и тихо смотрит, а потом поворачивает голову и кладет правую руку на горячее вертикальное крыло самолета. Все смотрят на Адада, но он не глядит на них, лишь что-то тихо шепчет и кивает головой в сторону неподвижно сидящего Ану.

Забаба, сидя подле него:
Лето пахнет травой, не нагнуться к улогому долгу,
Но в траве есть пружина, которая не глубока.
Разделительный знак, возвращая к любимому дому,
И осада в пути, но его затесняет рука.
Это Шамаша кликнул Энлиль, и стремительным Тигром
Побежала из края Забабы церная река.

Лики Богов глядят высоко. Некто ползет по траве и все хочет увидеть Нергала, но Боги поочередно заслоняют от ползущего Нергала, пока не пройдет весь их стройный ряд. Когда процессия заканчивается, Нергал глядит из самолета уже другим, неожиданно для глядящего он становится светлым. С ним уже можно пить чай, держаться за руки и танцевать во дворце.
Все Боги оборачиваются.
Оборачиваются.
Оборачиваются.
Оборачиваются.
Оборачиваются до тех пор, пока самолет, загруженный всеми Богами Севера, неслышно и невидно не отлетает с этого места.

«До новых встреч!» - отчетливо прокрикивают в их сторону внеголосные Боги и расходятся по подстанции собирать землянику.


Конец.