Джентльменский набор

В субботу Пётр Николаевич решил стать счастливым человеком. Для этого у него было всё: диван, чекушка «Особой», плавленый сырок «Дружба» и полуфинал по футболу «Спартак» — «Динамо».
Жена Петра Николаевича, Вера, уехала к маме в Житомир. Это была первая её стратегическая ошибка за последние восемь лет. Вторая ошибка заключалась в том, что она оставила мужу подробную инструкцию на холодильнике, написанную почерком председателя народного суда. Инструкция начиналась словами: «Петя, я всё вижу».
Пётр Николаевич подошел к зеркалу в прихожей. На него смотрел мужчина в расцвете сил — сорок шесть лет, благородная залысина, майка-алкоголичка с лёгким силуэтом вчерашнего борща и глаза, полные первобытной свободы.
— Ну, с богом, — сказал Пётр Николаевич своему отражению. Отражение согласно мигнуло левым глазом, который слегка подёргивался от предвкушения.
Он прошёл в комнату, включил телевизор и сел на диван. Диван издал родной, интеллигентный хруст пружин. На экране двадцать два здоровых мужика в трусах вяло ходили по траве, делая вид, что ищут потерянный ключик от счастья. Комментатор говорил таким голосом, будто хоронил тёщу, но из вежливости пытался сдерживать радость.
Пётр Николаевич аккуратно, как хирург на полостной операции, вскрыл чекушку. Снял фольгу с сырка. Сырок «Дружба» по консистенции напоминал пластилин «цементный повышенной прочности», но пах детством и нереализованными надеждами.
В этот интимный момент раздался звонок в дверь.
Пётр Николаевич замер. Настоящий интеллигент в таких случаях не бежит открывать. Настоящий интеллигент замирает и притворяется частью интерьера. Он не дышал ровно сорок секунд.
Звонок повторился. Настойчиво, с переливами. Так звонят либо участковые, либо лучшие друзья, что в субботу одинаково разрушительно.
Пётр Николаевич вздохнул, накинул треники и пошёл открывать. На пороге стоял сосед снизу, Эдуард Маркович, в шёлковом халате с драконами и с пустым хрустальным салатником в руках. Эдуард Маркович был человеком утончённым — он работал настройщиком пианино, поэтому презирал всех, у кого не было абсолютного слуха, то есть весь дом.
— Петя, — сказал Эдуард Маркович трагическим шёпотом. — Спасайте. У меня ЧП. К жене приехала родня из Конотопа. Пять человек. Все — басы. Они говорят одновременно, и у меня внутри резонирует левая почка. У вас есть... жидкость?
Пётр Николаевич посмотрел на салатник. Потом на Марковича. Внутри него боролись два чувства: пролетарская солидарность и чистый, незамутнённый эгоизм.
— Заходи, — угрюмо сказал Пётр Николаевич. — Но учти: «Спартак» летит один-ноль, а сырок у меня один.
Через пять минут на диване сидели уже двое мужчин в майках. Эдуард Маркович свой шёлковый халат скинул, обнажив бледные, музыкальные плечи.
— Культура падает, Петя, — говорил Маркович, интеллигентно слизывая сырок с пальца. — Вот вы думаете, это футбол? Это не футбол. Это кризис синкопы. Они не попадают в долю! Защитник бежит в до-мажоре, а пас выдаёт в фа-диезе. Слушать тошно.
— Они играть не умеют, Эдик, — просто объяснил Пётр Николаевич, прикладываясь к горлышку. — При чём тут диез? Им по ногам надо дать, чтоб бегали.
— По ногам — это банально, — поморщился Маркович. — По ногам — это попса. Нужен духовный надрыв.
В телевизоре кто-то упал. Судья свистнул. Комментатор оживился так, словно на поле вынесли горячее.
В этот момент дверь в квартиру открылась своим ключом.
На пороге стояла Вера. В руках у неё были две тяжёлые сумки, из которых торчал житомирский порей и чей-то замороженный гусь. Вера посмотрела на диван. На диване сидели: её муж в майке с борщом и голый по пояс настройщик пианино с хрустальным салатником. На столе сиротливо доживала свой век пустая чекушка. На экране девятнадцать человек (троих уже удалили) месили грязь.
Пауза длилась так долго, что Эдуард Маркович успел на слух определить фальшь в гудении холодильника «Полюс».
— Я поняла, — тихо сказала Вера. — Поезд отменили из-за размыва путей. Я ехала обратно три часа в душном автобусе, чтобы застать здесь этот... филармонический оргазм.
Пётр Николаевич встал. Он хотел сказать что-то веское, мужское, объясняющее геополитическую обстановку на диване. Но вместо этого выдал:
— Верочка... А «Спартак»-то сравнял.
Вера посмотрела на гуся в своей сумке. Потом на мужа. Потом на Эдуарда Марковича, который попытался прикрыться хрустальным салатником, как щитом.
— Сравнял? — переспросила Вера. Её голос приобрёл опасную бархатистость. — Ну, слава богу. А то я думала, вы тут впустую деградируете. Маркович, у вас в Конотопе куры водятся?
— И-исключительно несушки, Верочка... — пролепетал настройщик.
— Отлично. Берите гуся, идите вниз и скажите своим басам, что если они не споют мне через десять минут «Амурские волны» на три голоса — я спущусь и настрою вам пианино топором. Петя, за мной на кухню. Будем чистить картошку в тональности соль-минор.
...Субботний вечер катился к закату. Пётр Николаевич сидел на кухне и ритмично чистил картошку. Снизу, сквозь перекрытия, доносилось стройное, хотя и слегка испуганное: «Плаааввно кааатится вооолна...».
«Всё-таки жизнь — удивительная штука, — думал Пётр Николаевич, срезая кожуру. — Вроде и гармония нарушена, а аккорд получился плотный. Наш, советский».